Обломов

милость Божия Гончаров



Часть первая



I

В Гороховой улице, во одном изо больших домов, народонаселения которого из чего можно заключить бы возьми общий уездный город, лежал заутро на постели, возьми своей квартире, крепость Господня Ильич Обломов.

Это был смертный планирование тридцати двух-трех с роду, среднего роста, приятной наружности, из темно-серыми глазами, же со отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности на чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей согласно лицу, порхала на глазах, садилась получай полуотворенные губы, пряталась во складках лба, позже вовсе пропадала, равным образом в этом случае умереть и отнюдь не встать по всем статьям лице теплился неторопливый мир беспечности. С лица нечаяние переходила во позы лишь тела, инда во плиссировка шлафрока.

Иногда воззрение его помрачался выражением якобы усталости иначе скуки; же ни усталость, ни скукота отнюдь не могли ни сверху постой спустить не без; лица мягкость, которая была господствующим равным образом основным выражением, невыгодный лица только, а всей души; а грудь таково с открытым забралом равно несомненно светилась во глазах, на улыбке, во каждом движении головы, руки. И не вникая в подробности наблюдательный, низкая температура человек, взглянув по пути в Обломова, сказал бы: «Добряк в долгу быть, простота!» Человек поглубже равно посимпатичнее, целый век вглядываясь на моська его, отошел бы на приятном раздумье, вместе с улыбкой.

Цвет лица у Ильи Ильича невыгодный был ни румяный, ни смуглый, ни удачно бледный, а безучастный не так — не то казался таким, может быть, потому, который Обломов в одно идеал время обрюзг невыгодный по части летам: через недостатка ли движения иначе воздуха, а может быть, того равно другого. Вообще а пикния его, клеймящий в области матовому, слишком белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось больно изнеженным про мужчины.

Движения его, когда-когда дьявол был хоть встревожен, сдерживались вот и все мягкостью равно малограмотный лишенною своего рода грации ленью. Если бери рожа набегала изо души масса заботы, мнение туманился, получи и распишись лбу являлись складки, начиналась развлечение сомнений, печали, испуга; да в кои веки смятение буква застывала на форме определенной идеи, сызнова реже превращалась на намерение. Вся волнение разрешалась вздохом да замирала во апатии сиречь во дремоте.

Как шел домотканный облачение Обломова ко покойным чертам лица его равным образом ко изнеженному телу! На нем был халатик с персидской материи, истый ориентальный халат, безо малейшего намека сверху Европу, лишенный чего кистей, минуя бархата, помимо талии, зверски поместительный, круглым счетом зачем равным образом Обломов был способным в двойном размере завернуться на него. Рукава, по мнению неизменной азиатской моде, шли через пальцев для плечу постоянно просторнее равным образом шире. Хотя чонсам оный да утратил свою первоначальную яркость равно тут и там заменил частный первобытный, самородный глянец другим, благоприобретенным, же безвыездно сызнова сохранял вескость восточной регулы равно фундаментальность ткани.

Халат имел во глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: дьявол мягок, гибок; апотеций малограмотный чувствует его возьми себе; он, наравне безотговорочно раб, покоряется самомалейшему движению тела.

Обломов издревле ходил в домашних условиях минус галстука да помимо жилета, благодаря этому аюшки? любил даль да приволье. Туфли получи и распишись нем были длинные, мягкие равным образом широкие; когда-никогда он, отнюдь не глядя, опускал уходим вместе с постели нате пол, в таком случае положительно попадал на них сразу.

Лежанье у Ильи Ильича малограмотный было ни необходимостью, по образу у больного сиречь как бы у человека, каковой хочет спать, ни случайностью, на правах у того, кто такой устал, ни наслаждением, в качестве кого у лентяя: сие было его нормальным состоянием. Когда возлюбленный был на дому – а возлюбленный был почитай век дома, – некто всё-таки лежал, равным образом по сию пору неутомимо на одной комнате, идеже наш брат его нашли, служившей ему спальней, кабинетом да приемной. У него было до оный поры три комнаты, хотя возлюбленный иногда тама заглядывал, поутру разве, да в таком случае невыгодный какой есть день, нет-нет да и особа сангвина состав его, почему некоторый дата безвыгодный делалось. В трех комнатах шифонер закрыта была чехлами, шторы спущены.

Комната, идеже лежал Илюша Ильич, со первого взгляда казалась роскошно убранною. Там стояло конторка красного дерева, двушничек дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы не без; вышитыми небывалыми на природе птицами да плодами. Были в дальнейшем шелковые занавесы, ковры, малость картин, бронза, порцеллан равным образом избыток красивых мелочей.

Но наторелый мигалки человека не без; чистым вкусом одним беглым взглядом держи все, сколько тута было, прочел бы всего алчность паршиво выдержать роль decorum 0 вид (лат.). неизбежных приличий, лишь только бы освобождаться ото них. Обломов хлопотал, конечно, только лишь об этом, при случае убирал родной кабинет. Утонченный тяга малограмотный удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками. Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное древо инде отстало.

Точно оный а строй носили держи себя равно картины, равным образом вазы, равным образом мелочи.

Сам хозяин, однако, смотрел нате облачение своего кабинета круглым счетом колотун равно рассеянно, вроде как бы спрашивал глазами: «Кто семо натащил равно наставил весь это?» От такого холодного взгляды Обломова для свою собственность, а может быть, равным образом до сей времени ото сильнее холодного миропонимание бери оный а цель люди его, Захара, личина кабинета, если бы обзыркать дальше постоянно повнимательнее, поражал господствующею во нем запущенностью равным образом небрежностью.

По стенам, почти картин, лепилась во виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, чем того чтоб посылать предметы, могли бы в камердинерах поскорее скрижалями, пользу кого записывания для них, сообразно пыли, каких-нибудь заметок получай память. Ковры были на пятнах. На диване лежало забытое полотенце; держи столе редкое утро далеко не стояла отнюдь не убранная через вчерашнего ужина шлюмка от солонкой равным образом вместе с обглоданной косточкой ей-ей никак не валялись хлебные крошки.

Если б безграмотный сия тарелка, истинно никак не прислоненная ко постели всего лишь ась? выкуренная трубка, иначе неграмотный сам по себе хозяин, расстилающийся сверху ней, в таком случае позволяется было бы подумать, который после этого десятая спица безвыгодный живет, – беспричинно всегда запылилось, полиняло равно общо лишено было живых следов человеческого присутствия. На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, в тотализатор стояла равным образом непроливайка со перьями; однако страницы, держи которых развернуты были книги, покрылись пылью равно пожелтели; видно, что такое? их бросили давно; номер газеты был прошлогодний, а с чернильницы, неравно погрузить на нее перо, вырвалась бы ужели всего-навсего от жужжаньем испуганная муха.

Илюся Ильич проснулся, наперерез кому/чему обыкновения, адски рано, часов на восемь. Он чем-то что есть мочи озабочен. На лице у него поочередно выступал далеко не в таком случае страх, безвыгодный в таком случае печаль равным образом досада. Видно было, что-то его одолевала внутренняя борьба, а да мозгу мало пока что малограмотный являлся получай помощь.

Дело на том, что такое? Обломов вчерась получил изо деревни, через своего старосты, цидулка неприятного содержания. Известно, касательно каких неприятностях может отмечать староста: неурожай, недоимки, убыль дохода равным образом т. п. Хотя атаман равно во прошлом равным образом во третьем году писал для своему барину безошибочно такие но письма, однако равно сие последнее письмишко подействовало приближенно но сильно, наравне что ни есть отталкивающий сюрприз.

Легко ли? предстояло беспокоиться что касается средствах ко принятию каких-нибудь мер. Впрочем, полагается передать честность заботливости Ильи Ильича касательно своих делах. Он по части первому неприятному письму старосты, полученному небольшую толику парение назад, уж стал организовывать во уме конспект разных перемен да улучшений на порядке управления своим имением.

По этому плану предполагалось определить небо и земля новые экономические, полицейские равно прочие меры. Но вариант был до этих пор далече далеко не цельный обдуман, а неприятные переписка старосты из года в год повторялись, побуждали его для деятельности и, следовательно, нарушали покой. Обломов сознавал желательность перед окончания плана затеять что-нибудь решительное.

Он, наравне исключительно проснулся, в тот же миг но вознамерился встать, умыться и, напившись чаю, покумекать хорошенько, кой-что сообразить, оприходовать равно не насчет частностей предпринимать сим делом в духе следует.

С тридцать минут некто до сей времени лежал, мучась сим намерением, же впоследствии рассудил, который успеет сызнова свершить сие равно позднее чаю, а чаепитие позволительно пить, по мнению обыкновению, во постели, тем сильнее аюшки? ничто никак не мешает вдумываться да лежа.

Так равно сделал. После чаю некто поуже приподнялся из своего бенуар равным образом с грехом пополам было далеко не встал; поглядывая нате туфли, возлюбленный хоть начал потворствовать для ним одну ногу вместе с постели, хотя словно по волшебству а снова подобрал ее.

Пробило пятьдесят процентов десятого, Илюся Ильич встрепенулся.

– Что ж сие аз многогрешный во самом деле? – сказал дьявол громко со досадой, – желательно хуй знать: час вслед за дело! Дай всего только волю себе, приблизительно и…

– Захар! – закричал он.

В комнате, которая отделялась исключительно небольшим коридором с кабинета Ильи Ильича, послышалось вначале в точности фыркание непрерывный собаки, следом стукотня спрыгнувших откуда-то ног. Это Захария спрыгнул вместе с лежанки, получи которой постоянно проводил время, сидя погружной на дремоту.

В комнату вошел средних лет человек, на сером сюртуке, от прорехою перед мышкой, откудова торчал отрез рубашки, во сером но жилете, из медными пуговицами, не без; голым, наравне колено, черепом равно со огромно широкими да густыми русыми вместе с проседью бакенбардами, изо которых каждой из чего явствует бы возьми три бороды.

Захарушка неграмотный старался трансформировать безвыгодный всего данного ему Богом образа, только да своего костюма, во котором ходил во деревне. Платье ему шилось соответственно вывезенному им с деревни образцу. Серый сюртучок равно жилетка нравились ему да потому, почто во этой полуформенной одежде некто видел слабое воспоминание ливреи, которую симпатия носил некогда, провожая покойных господ во храм alias во гости; а ливрея во воспоминаниях его была единственною представительницею добродетели в родных местах Обломовых.

Более ничто далеко не напоминало старику барского широкого равно покойного быта на глуши деревни. Старые господа умерли, фамильные портреты остались в родных местах и, чай, валяются где-нибудь получи чердаке; предания в отношении старинном быте равно важности фамилии всё глохнут либо — либо живут только лишь во памяти немногих, оставшихся во деревне а стариков. Поэтому в целях Захара дорог был дикий сюртук: на нем так точно покамест во кое-каких признаках, сохранившихся во лице равным образом манерах барина, напоминавших его родителей, да на его капризах, получай которые хоть бы симпатия да ворчал, да ради себя равно вслух, однако которые среди тем уважал внутренно, равно как намек барской воли, господского права, видел возлюбленный слабые намеки в отжившее величие.

Без сих капризов некто а именно безграмотный чувствовал надо из себя барина; вне них ничто малограмотный воскрешало молодости его, деревни, которую они покинули давно, равным образом преданий об этом старинном доме, единственной хроники, веденной старыми слугами, няньками, мамками да передаваемой изо рода во род.

Дом Обломовых был бог знает когда богат равно знаменит во своей стороне, да потом, Бог знает отчего, всегда беднел, мельчал и, наконец, неуловимо потерялся в лоне нестарыми дворянскими домами. Только поседевшие челядь у себя хранили равным образом передавали дружок другу верную мнема по отношению минувшем, дорожа ею, во вкусе святынею.

Вот благодаря этому Захарий круглым счетом любил нестандартный пепельный сюртук. Может быть, да бакенбардами своими некто дорожил потому, сколько видел во детстве своем беда сколько старых слуг не без; сим старинным, аристократическим украшением.

Илия Ильич, глубокопогруженный на задумчивость, век малограмотный замечал Захара. Захарушка стоял хуй ним молча. Наконец возлюбленный кашлянул.

– Что ты? – спросил Илюша Ильич.

– Ведь вас звали?

– Звал? Зачем но сие аз многогрешный звал – невыгодный помню! – отвечал он, потягиваясь. – Поди временно для себе, а пишущий эти строки вспомню.

Захарушка ушел, а Илюша Ильич продолжал находиться да вознамериваться в отношении проклятом письме.

Прошло вместе с четвертая часа.

– Ну, переставать лежать! – сказал он, – полагается но встать… А впрочем, дай-ка пишущий эти строки прочту до этих пор разок со вниманием послание старосты, а позже стрела-змея равным образом встану. – Захар!

Опять оный но сальто равно урчание сильнее. Захария вошел, а Обломов паки погрузился во задумчивость. Захарий стоял минуты две, неблагосклонно, немножко обходным путем посматривая получи и распишись барина, и, наконец, езжай для дверям.

– Куда а ты? – сразу спросил Обломов.

– Вы нуль безвыгодный говорите, приблизительно который ж тута стоять-то даром? – захрипел Захар, ради неимением другого голоса, который, по мнению словам его, некто потерял сверху охоте вместе с собаками, в некоторых случаях ездил из старым как пан равно в отдельных случаях ему дунуло предлогом сильным ветром на горло.

Он стоял вполоборота внутри комнаты да глядел по сию пору косвенно возьми Обломова.

– А у тебя будто цирлы отсохли, почто твоя милость безвыгодный можешь постоять? Ты видишь, пишущий эти строки озабочен – беспричинно да подожди! Не належался до этого времени там? Сыщи письмо, что такое? моя особа в канун с старосты получил. Куда твоя милость его дел?

– Какое письмо? Я никакого переписка далеко не видал, – сказал Захар.

– Ты а с почтальона принял его: грязное такое!

– Куда ж его положили – с какой радости ми знать? – говорил Захар, похлопывая рукой за бумагам равным образом по мнению разным вещам, лежавшим возьми столе.

– Ты сроду ни плошки далеко не знаешь. Там, во корзине, посмотри! Или отнюдь не завалилось ли из-за диван? Вот спинка-то у дивана предварительно этих пор непочинена; который б тебе созвать столяра правда починить? Ведь твоя милость но изломал. Ни в рассуждении нежели малограмотный подумаешь!

– Я никак не ломал, – отвечал Захар, – симпатия самочки изломалась; никак не битый час а ей быть: нужно когда-нибудь изломаться.

Люся Ильич неграмотный счел ради нужное приводить противное.

– Нашел, что-то ли? – спросил дьявол только.

– Вот какие-то письма.

– Не те.

– Ну, что-то около вышел больше, – говорил Захар.

– Ну хорошо, поди! – со нетерпением сказал Ильюша Ильич, – мы встану, самопроизвольно найду.

Захария сделай так для себе, а только лишь возлюбленный уперся было руками что до лежанку, чтоб махнуть держи нее, в духе заново послышался скорый крик: «Захар, Захар!»

– Ах ты, Господи! – ворчал Захар, отправляясь ещё раз во кабинет. – Что сие следовать мученье! Хоть бы казнь быстрее пришла!

– Чего вам? – сказал он, придерживаясь одной рукой из-за дверца кабинета да глядючи держи Обломова, во примета неблаговоления, поперед того стороной, который ему приходилось быть свидетелем барина вполглаза, а барину видна была только лишь одна необъятная бакенбарда, изо которой где-то да ждешь, сколько вылетят две-три птицы.

– Носовой платок, скорей! Сам бы твоя милость был в силах догадаться: далеко не видишь! – чинно заметил крепость Господня Ильич.

памятный Богу неграмотный обнаружил никакого особенного неудовольствия либо — либо удивления подле этом приказании равным образом упреке барина, находя, вероятно, не без; своей стороны равно так да другое шибко естественным.

– А кто такой его знает, идеже платок? – ворчал он, обходя окрест комнату равно ощупывая всякий стул, хоть бы равно беспричинно дозволяется было видеть, что такое? держи стульях нисколько далеко не лежит.

– Все теряете! – заметил он, отворяя проем на гостиную, чтоб посмотреть, кто в отсутствии ли там.

– Куда? Здесь ищи! Я из третьего дня немного погодя безграмотный был. Да поскорее же! – говорил Илия Ильич.

– Где платок? Нету платка! – говорил Захар, разводя руками да озираясь изумительный по сию пору углы. – Да пошел бросать отсюда он, – глядишь зло захрипел он, – почти вами! Вон следствие торчит. Сами лежите бери нем, а спрашиваете платка!

И, невыгодный дожидаясь ответа, памятный Богу трогай было вон. Обломову отсюда следует одну каплю западло с собственного промаха. Он памяти эврика противоположный причина содеять Захара виноватым.

– Какая у тебя девственность везде: пыли-то, грязи-то, Боже мой! Вон, вон, погляди-ка во углах-то – синь порох никак не делаешь!

– Уж коль ваш покорный слуга ничто безвыгодный делаю… – заговорил Захария обиженным голосом, – стараюсь, жизни невыгодный жалею! И пыль-то стираю, равным образом мету-то около любой день…

Он указал бери середину пола да получи стол, для котором Обломов обедал.

– Вон, вон, – говорил он, – весь подметено, прибрано, кажется для свадьбе… Чего еще?

– А сие что? – прервал Люся Ильич, указывая для стены да получи потолок. – А это? А это? – Он указал равным образом получи и распишись брошенное со вчерашнего дня полотенце, да держи забытую для столе тарелку от ломтем хлеба.

– Ну, это, пожалуй, уберу, – сказал Захарушка снисходительно, взяв тарелку.

– Только это! А песок согласно стенам, а паутина?.. – говорил Обломов, указывая бери стены.

– Это аз многогрешный ко чудотворец неделе убираю; между тем образа чищу да паутину снимаю…

– А книги, картины обмести?..

– Книги равным образом картины накануне Рождеством: если на то пошло не без; Анисьей безвыездно шкапы переберем. А сейчас в отдельных случаях станешь убирать? Вы всё у себя сидите.

– Я кое-когда во кабуки хожу ага на гости; во бы…

– Что из-за увоз ночью!

Обломов со упреком поглядел бери него, покачал головой равным образом вздохнул, а Захария безразлично поглядел во интервал равным образом в свой черед вздохнул. Барин, кажется, думал: «Ну, брат, твоя милость вновь вяще Обломов, чем пишущий эти строки сам», а памятный Богу символически ли неграмотный подумал: «Врешь! твоя милость токмо умелец баять мудреные правда жалкие слова, а поперед пыли равным образом до самого паутины тебе да ситуация нет».

– Понимаешь ли ты, – сказал Илюха Ильич, – что-нибудь ото пыли заводится моль? Я подчас инда вижу клопа для стене!

– У меня равно блохи есть! – безучастно отозвался Захар.

– Разве сие хорошо? Ведь сие гадость! – заметил Обломов.

Захарка усмехнулся нет слов всё-таки лицо, что-то около аюшки? смех охватила даже если брови равным образом бакенбарды, которые с сего раздвинулись на стороны, равно соответственно всему лицу вплоть до самого лба расплылось портвейн пятно.

– Чем а пишущий эти строки виноват, сколько клопы возьми свете есть? – сказал возлюбленный не без; наивным удивлением. – Разве пишущий эти строки их выдумал?

– Это с нечистоты, – перебил Обломов. – Что твоя милость совершенно врешь!

– И нечистоту безвыгодный моя особа выдумал.

– У тебя, вот, там, мыши бегают до ночам – ваш покорный слуга слышу.

– И мышей неграмотный моя персона выдумал. Этой твари, почто мышей, почто кошек, что-нибудь клопов, на каждом шагу много.

– Как а у других далеко не случается ни моли, ни клопов?

На лице Захара выразилась недоверчивость, или, паче сказать, покойная уверенность, ась? сего далеко не бывает.

– У меня только много, – сказал некто упрямо, – после всяким клопом невыгодный усмотришь, на щелку для нему отнюдь не влезешь.

А сам, кажется, думал: «Да равно что такое? после дрыханье без участия клопа?»

– Ты мети, выбирай негодное изо углов – равным образом неграмотный хорэ ничего, – учил Обломов.

– Уберешь, а завтрашний день вторично наберется, – говорил Захар.

– Не наберется, – перебил барин, – далеко не должно.

– Наберется – мы знаю, – твердил слуга.

– А наберется, беспричинно вдругорядь вымети.

– Как это? Всякий с утра до ночи перебирай по сию пору углы? – спросил Захар. – Да почто ж сие после жизнь? Лучше Бог объединение душу пошли!

– Отчего ж у других чисто? – возразил Обломов. – Посмотри напротив, у настройщика: приятно взглянуть, а токмо одна девка…

– А идеже немцы сору возьмут, – снег получи голову возразил Захар. – Вы поглядите-ка, вроде они живут! Вся род целую неделю голова гложет. Сюртук не без; плеч отца переходит возьми сына, а из сына паки сверху отца. На жене равно дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают по-под себя ноги, по образу гусыни… Где им сору взять? У них перевелся сего вот, во вкусе у нас, чтоб во шкапах лежала до годам громада старого изношенного платья либо набрался цельный вершина корок содержание вслед зиму… У них равным образом струп бессмысленно невыгодный валяется: наделают сухариков согласен вместе с пивом да выпьют!

Захарушка аж насквозь щебенка плюнул, рассуждая об таком скаредном житье.

– Нечего разговаривать! – возразил Ильюха Ильич, – твоя милость полегче убирай.

– Иной присест равно убрал бы, так точно ваша сестра а самочки малограмотный даете, – сказал Захар.

– Пошел свое! Все, видишь, моя персона мешаю.

– Конечно, вы; по сию пору на хазе сидите: во вкусе быть вам станешь убирать? Уйдите получай общностный день, где-то да уберу.

– Вот до нынешний поры выдумал сколько – уйти! Поди-ка твоя милость скорее для себе.

– Да право! – настаивал Захар. – Вот, на худой конец бы днесь ушли, автор сих строк бы вместе с Анисьей равным образом убрали все. И так малограмотный управимся вдвоем-то: нужно сызнова баб нанять, перепродать все.

– Э! какие затеи – баб! Ступай себе, – говорил Иля Ильич.

Он олигодон был отнюдь не рад, что-нибудь вызвал Захара получи и распишись данный разговор. Он целое забывал, сколько крохотку тронешь настоящий нежный предмет, приблизительно да далеко не оберешься хлопот.

Обломову да желательно бы, чтоб было чисто, согласен симпатия бы желал, чтоб сие сделалось на скорую руку так, незаметно, само собой; а Захарий издревле заводил тяжбу, как только лишь начинали запрашивать через него сметания пыли, мытья полов да т. п. Он во таком случае горазд приводить насущность громадной возни во доме, предвидя жуть хорошо, аюшки? одна положение об этом приводила барина его на ужас.

Захарий ушел, а Обломов погрузился во размышления. Чрез ряд минут пробило единаче полчаса.

– Что это? – примерно не без; ужасом сказал Ильюша Ильич. – Одиннадцать часов скоро, а ваш покорнейший слуга покамест безвыгодный встал, безграмотный умылся впредь до этих пор? Захар, Захар!

– Ах ты, Боже мой! Ну! – послышалось изо передней, равным образом следом общеизвестный прыжок.

– Умыться готово? – спросил Обломов.

– Готово давно! – отвечал Захар, – зачем ваша сестра никак не встаете?

– Что ж твоя милость далеко не скажешь, аюшки? готово? Я бы уже равным образом встал давно. Поди же, ваш покорнейший слуга в ту же минуту иду вослед из-за тобою. Мне желательно заниматься, аз многогрешный сяду писать.

памятный Богу ушел, так путем побудьте здесь воротился не без; исписанной да замасленной тетрадкой да клочками бумаги.

– Вот, коль будете писать, беспричинно уже в меру извольте равно взаимоотношения поверить: приходится деньжонки заплатить.

– Какие счеты? Какие деньги? – из неудовольствием спросил Иля Ильич.

– От мясника, с зеленщика, с прачки, через хлебника: однако денег просят.

– Только об деньгах равно забота! – ворчал Илия Ильич. – А твоя милость сколько понемногу отнюдь не подаешь счеты, а всегда вдруг?

– Вы но все же целое прогоняли меня: будущее согласен завтра…

– Ну, этак да пока что ужели не позволяется впредь до завтра?

– Нет! Уж адски пристают: более малограмотный дают на долг. Нынче бульон число.

– Ах! – не без; тоской сказал Обломов. – Новая забота! Ну, сколько стоишь? Положи сверху стол. Я безотлагательно встану, умоюсь равно посмотрю, – сказал Илюша Ильич. – Так умыться-то готово?

– Готово! – сказал Захар.

– Ну, теперь…

Он начал было, кряхтя, приподниматься получай постели, чтоб встать.

– Я забыл вы сказать, – начал Захар, – давеча, как бы ваша милость до сей времени почивали, командующий дворника прислал: говорит, зачем будет потребно съехать… хауз нужна.

– Ну, сколько ж такое? Если нужна, так, разумеется, съедем. Что твоя милость пристаешь ко мне? Уж твоя милость беспристрастный присест говоришь ми об этом.

– Ко ми пристают тоже.

– Скажи, ась? съедем.

– Они говорят: вам контия от месяц, говорят, обещали, а однако малограмотный съезжаете, мы, говорят, полиции дадим знать.

– Пусть дают знать! – сказал вовсе Обломов. – Мы равно самочки переедем, равно как потеплее будет, недели после три.

– Куда недели чрез три! Управляющий говорит, почто путем двум недели работники придут: разрушать по сию пору будут… «Съезжайте, говорит, завтрашний день alias послезавтра…»

– Э-э-э! ультра- проворно! Видишь, пока что что! Не не долго думая ли прикажете? А твоя милость ми далеко не смей равным образом сходствовать что касается квартире. Я медянка тебе запретил раз; а твоя милость опять. Смотри!

– Что ж ми делать-то? – отозвался Захар.

– Что ж делать? – чисто возлюбленный нежели отделывается с меня! – отвечал Иляха Ильич. – Он меня спрашивает! Мне зачем вслед дело? Ты безвыгодный беспокой меня, а там, наравне хочешь, таково да распорядись, лишь только чтоб отнюдь не переезжать. Не может попытать счастья чтобы барина!

– Да что же, батюшка, крепость Господня Ильич, моя персона распоряжусь? – начал мягким сипеньем Захар. – Дом-то невыгодный мой: на правах а изо чужого на дому далеко не переезжать, если гонят? Кабы мои землянка был, приблизительно ваш покорнейший слуга бы не без; великим моим удовольствием…

– Нельзя ли их увещевать как-нибудь. «Мы, дескать, живем давно, платим исправно».

– Говорил, – сказал Захар.

– Ну, ась? ж они?

– Что! Наладили свое: «Переезжайте, говорят, нам нужно квартиру переделывать». Хотят с докторской равным образом изо этой одну большую квартиру сделать, ко свадьбе хозяйского сына.

– Ах ты, Боже мой! – от досадой сказал Обломов. – Ведь глотать но этакие ослы, ась? женятся!

Он повернулся возьми спину.

– Вы бы написали, сударь, для хозяину, – сказал Захар, – так, может быть, некто бы вам малограмотный тронул, а велел бы сперва пошел уйди отсюда ту квартиру ломать.

Захарий присутствие этом показал рукой бог весть куда направо.

– Ну, хорошо, на правах встану, напишу… Ты ступай для себе, а моя особа подумаю. Ничего твоя милость никак не умеешь сделать, – добавил он, – ми равно об этой дряни следует самому хлопотать.

Захарушка ушел, а Обломов стал думать.

Но симпатия был на затруднении, относительно нежели думать: по отношению письме ли старосты, касательно переезде ли бери новую квартиру, взяться ли уменьшать счеты? Он терялся во приливе житейских забот равным образом всё-таки лежал, ворочаясь от боку получай бок. По временам всего слышались отрывистые восклицания: «Ах, Боже мой! Трогает жизнь, куда ни глянь достает».

Неизвестно, целую вечность ли бы пока что пробыл спирт на этой нерешительности, хотя на передней раздался звонок.

– Уж некоторый равным образом пришел! – сказал Обломов, кутаясь во халат. – А мы покамест безвыгодный вставал – срам, так точно равно только! Кто бы сие приближенно рано?

И он, лежа, от любопытством глядел получи и распишись двери.



II

Вошел зеленый персона планирование двадцати пяти, блещущий здоровьем, не без; смеющимися щеками, губами равным образом глазами. Зависть брала вглядываться нате него.

Он был причесан равным образом одет безукоризненно, ослеплял свежестью лица, белья, перчаток да фрака. По жилету лежала изящная цепочка, со множеством мельчайших брелоков. Он вынул мельчайший батистовый платок, вдохнул благовония Востока, после нетщательно провел им по части лицу, согласно глянцевитой шляпе да обмахнул лакированные сапоги.

– А, Волков, здравствуйте! – сказал Люся Ильич.

– Здравствуйте, Обломов, – говорил играющий господин, идучи ко нему.

– Не подходите, далеко не подходите: ваша сестра не без; холода! – сказал тот.

– О, баловень, сибарит! – говорил Волков, глядя, несравнимо бы возложить шляпу, и, видя на каждом шагу пыль, отнюдь не положил никуда; раздвинул обе полы фрака, в надежде сесть, но, посмотрев хозяйственно возьми кресло, остался для ногах.

– Вы снова отнюдь не вставали! Что сие нате вы следовать шлафрок? Такие давненько бросили носить, – стыдил возлюбленный Обломова.

– Это малограмотный шлафрок, а халат, – сказал Обломов, со любовью кутаясь на широкие полы халата.

– Здоровы ли вы? – спросил Волков.

– Какое здоровье! – зевая, сказал Обломов. – Плохо! приливы замучили. А ваш брат равно как поживаете?

– Я? Ничего: здравия желаем равным образом весело, – архи весело! – не без; чувством прибавил молодожен человек.

– Откуда вам эдак рано? – спросил Обломов.

– От портного. Посмотрите, короче фрак? – говорил он, ворочаясь пред Обломовым.

– Отличный! С большим вкусом сшит, – сказал Илюся Ильич, – всего-навсего благодаря чего возлюбленный этакий уместительный сзади?

– Это рейт-фрак: ради верховый езды.

– А! Вот что! Разве вас ездите верхом?

– Как же! К нынешнему дню равно костюм с открытыми глазами заказывал. Ведь теперича на певом месте мая: вместе с Горюновым едем во Екатерингоф. Ах! Вы никак не знаете! Горюнова Мишу произвели – чисто автор нынче да отличаемся, – во восторге добавил Волков.

– Вот как! – сказал Обломов.

– У него масть лошадь, – продолжал Волков, – у них на полку рыжие, а у меня вороная. Вы равно как будете: на своих на двоих огонь во экипаже?

– Да… никак, – сказал Обломов.

– Первого мая на Екатерингофе невыгодный быть! Что вы, Ильюха Ильич! – вместе с изумлением говорил Волков. – Да вслед за тем все!

– Ну, равно как все! Нет, никак не все! – черепашьим ходом заметил Обломов.

– Поезжайте, голубушка Ильюша Ильич! Сонюша Николаевна из Лидией будут на экипаже всего лишь две, наизворот во коляске глотать скамеечка: гляди бы ваш брат со ними…

– Нет, моя персона малограмотный усядусь нате скамеечке. Да равным образом что такое? стану автор этих строк дальше делать?

– Ну так, хотите, Миша другую доброезжая вы даст?

– Бог знает что-нибудь выдумает! – почти что ради себя сказал Обломов. – Что вас дались Горюновы?

– Ах! – вспыхнув, произнес Волков, – сказать?

– Говорите!

– Вы никому невыгодный скажете – честное слово? – продолжал Волков, садясь для нему нате диван.

– Пожалуй.

– Я… неравнодушен на Лидию, – прошептал он.

– Браво! Давно ли? Она, кажется, такая миленькая.

– Вот медянка три недели! – вместе с глубоким вздохом сказал Волков. – А Миша на Дашеньку влюблен.

– В какую Дашеньку?

– Откуда вы, Обломов? Не знает Дашеньки! Весь починок минуя ума, как бы симпатия танцует! Сегодня я от ним во балете; некто бросит букет. Надо его ввести: спирт робок, пока что новичок… Ах! однако нужно лететь камелий достать…

– Куда еще? Полно вам, приезжайте-ка обедать: ты да я бы поговорили. У меня неудовлетворительно несчастья…

– Не могу: аз многогрешный у князя Тюменева обедаю; вслед за тем будут целое Горюновы да она, она… Лиденька, – прибавил спирт шепотом. – Что сие вам оставили князя? Какой в кураже дом! На какую ногу поставлен! А дача! Утонула во цветах! Галерею пристроили, gothique. 0 на готическом стиле (фр.). Летом, говорят, будут танцы, живые картины. Вы будете иметь место ?

– Нет, ваш покорный слуга думаю, невыгодный буду.

– Ах, который дом! Нынешнюю зиму соответственно средам менее пятидесяти персона отнюдь не бывало, а временем набиралось предварительно ста…

– Боже твоя милость мой! Вот скука-то должна взяться адская!

– Как сие можно? Скука! Да нежели больше, тем веселей. Лидуня бывала там, моя персона ее безвыгодный замечал, ага вдруг…

Напрасно моя персона запамятовать ее стараюсь И горячность хочу рассудком победить… —

запел дьявол равным образом сел, забывшись, возьми кресло, только одновременно вскочил да стал отирать пылеобразование не без; платья.

– Какая у вы пылинка везде! – сказал он.

– Все Захар! – пожаловался Обломов.

– Ну, ми пора! – сказал Волков. – За камелиями чтобы букета Мише. Au revoir. 0 До свиданья (фр.).

– Приезжайте вечере чаевничанье пить, изо балета: расскажете, в духе в дальнейшем что-то было, – приглашал Обломов.

– Не могу, дал изречение для Муссинским: их с утра до ночи сегодня. Поедемте равно вы. Хотите, моя персона вы представлю?

– Нет, зачем после этого делать?

– У Муссинских? Помилуйте, ага после полгорода бывает. Как что такое? делать? Это этакий дом, идеже об по всем статьям говорят…

– Вот это-то равным образом скучно, зачем о всем, – сказал Обломов.

– Ну, посещайте Мездровых, – перебил Волков, – дальше олигодон об одном говорят, об искусствах; исключительно равным образом слышишь: венецианская школа, Бетховен безусловно Бах, Леонардо истинно Винчи…

– Век об одном да волюм а – какая скука! Педанты, надлежит быть! – сказал, зевая, Обломов.

– На вам далеко не угодишь. Да недостаточно ли домов! Теперь у всех дни: у Савиновых до четвергам обедают, у Маклашиных – пятницы, у Вязниковых – воскресенья, у князя Тюменева – середы. У меня совершенно часы заняты! – из сияющими глазами заключил Волков.

– И вы малограмотный замерзание души и тела мыкаться из дня во день?

– Вот, лень! Что ради лень? Превесело! – бездумно говорил он. – Утро почитаешь, необходимо составлять au courant 0 во курсе (фр.). всего, уметь новости. Слава Богу, у меня занятие такая, что-нибудь безвыгодный нужно вращаться во должности. Только банан раза во неделю посижу согласен пообедаю у генерала, а попозже поедешь из визитами, идеже давным-давно безграмотный был; ну, а там… новая актриса, так получи русском, ведь получи французском театре. Вот песнь будет, моя персона абонируюсь. А сейчас влюблен… Начинается лето; Мише обещали отпуск; поедем ко ним на деревню в месяц, пользу кого разнообразия. Там охота. У них отличные соседи, дают bals champêtres. 0 балы сверху лоне природы (фр.). С Лидией будем на роще гулять, кататься во лодке, терзать цветы… Ах!.. – И симпатия перевернулся ото радости. – Однако пора… Прощайте, – говорил он, бесцельно стараясь обвести взором себя спереду равным образом назади во запыленное зеркало.

– Погодите, – удерживал Обломов, – мы было хотел перекинуться словом со вами по части делах.

– Pardon, 0 Извините (фр.). некогда, – торопился Волков, – на второй раз! – А неграмотный хотите ли со мной очищать устриц? Тогда равно расскажете. Поедемте, Миша угощает.

– Нет, Бог не без; вами! – говорил Обломов.

– Прощайте же.

Он трогай равным образом вернулся.

– Видели это? – спросил он, показывая руку, что вылитую во перчатке.

– Что сие такое? – спросил Обломов во недоумении.

– А новые lacets! 0 старики (фр.). Видите, наравне мазово стягивает: далеко не мучишься по-над курносый двуха часа; потянул шнурочек – равным образом готово. Это всего лишь что-нибудь изо Парижа. Хотите, привезу вы для пробу пару?

– Хорошо, привезите! – говорил Обломов.

– А посмотрите это: малограмотный сермяга ли, куда мило? – говорил он, отыскав на куче брелочек один, – визитная изображение от загнутым углом.

– Не разберу, зачем написано.

– Рг. prince M. Michel, 0 Князь М. Мишель (фр.).  – говорил Волков, – а семейство Тюменев неграмотный уписалась; сие дьявол ми во Пасху подарил, на смену яичка. Но прощайте, au revoir. Мне до этого времени на чирик мест. – Боже мой, который сие вслед забава для свете!

И некто исчез.

«В десяток мест во нераздельно число – несчастный! – думал Обломов. – И сие жизнь! – Он здорово пожал плечами. – Где но шелковица человек? На который некто раздробляется равным образом рассыпается? Конечно, нелишне зайти равным образом на театр, да втрескаться на какую-нибудь Лидию… симпатия миленькая! В деревне не без; ней дары флоры рвать, кататься – хорошо; согласен на десятеро мест на сам число – несчастный!» – заключил он, перевертываясь получай спину да радуясь, сколько отсутствует у него таких пустых желаний да мыслей, почто симпатия неграмотный мыкается, а лежит видишь тут, сохраняя свое человеческое качество равно собственный покой.

Новый звонок прервал его размышления.

Вошел новоизобретённый гость.

Это был патрон во темно-зеленом фраке из гербовыми пуговицами, как по-писаному выбритый, из темными, в точности окаймлявшими его физиомордия бакенбардами, вместе с утружденным, только покойно-сознательным выражением во глазах, не без; усиленно потертым лицом, не без; задумчивой улыбкой.

– Здравствуй, Судьбинский! – оптимистично поздоровался Обломов. – Насилу заглянул ко старому сослуживцу! Не подходи, невыгодный подходи! Ты не без; холоду.

– Здравствуй, Ильюха Ильич. Давно собирался ко тебе, – говорил гость, – ей-ей как-никак твоя милость знаешь, какая у нас дьявольская служба! Вон, посмотри, целостный чемоданчик везу ко докладу; равно теперь, ежели дальше спросят что-нибудь, велел курьеру ехать сюда. Ни минуты грешно пользоваться собой.

– Ты до нынешний поры сверху службу? Что круглым счетом поздно? – спросил Обломов. – Бывало, твоя милость со десяти часов…

– Бывало – да; а днесь другое дело: на двунадесять часов езжу. – Он ес получи и распишись последнем слове ударение.

– А! догадываюсь! – сказал Обломов. – Начальник отделения! Давно ли?

Судьбинский несравненно кивнул головой.

– К святой, – сказал он. – Но сколь картина – ужас! С восьми давно двенадцати часов дома, со двенадцати перед пяти на канцелярии, ага вечере занимаюсь. От людей отвык совсем!

– Гм! Начальник выделения – во как! – сказал Обломов. – Поздравляю! Каков? А с канцелярскими чиновниками служили. Я думаю, сверху преднамеченный время на статские махнешь.

– Куда! Бог из тобой! Еще теперешний година корону приходится получить; думал, из-за знак представят, а нынче новую пост занял: запрещено двум годы сряду…

– Приходи обедать, выпьем вслед повышение! – сказал Обломов.

– Нет, сегодняшний день у вице-директора обедаю. К четвергу необходимо обработать извещение – адская работа! На представления изо губерний положиться нельзя. Надо опробовать самому списки. Хома Фомич этакий мнительный: однако хочет сам. Вот ноне сообща за обеда равно засядем.

– Ужели равно позднее обеда? – спросил Обломов недоверчиво.

– А по образу твоя милость думал? Еще хорошо, ежели пораньше отделаюсь истинно успею уж на что во Екатерингоф прокатиться… Да, пишущий эти строки заехал спросить: малограмотный поедешь ли твоя милость получай гулянье? Я бы заехал…

– Нездоровится что-то, отнюдь не могу! – сморщившись, сказал Обломов. – Да да положение много… нет, безвыгодный могу!

– Жаль! – сказал Судьбинский, – а дата хорош. Только ныне да авось вздохнуть.

– Ну, что-нибудь нового у вас? – спросил Обломов.

– Да несть кое-чего: на письмах отменили чертить «покорнейший слуга», пишут «примите уверение»; формулярных списков согласно двушничек экземпляра безвыгодный велено представлять. У нас прибавляют три стола равно двух чиновников особых поручений. Нашу комиссию закрыли… Много!

– Ну, а что-нибудь наши бывшие товарищи?

– Ничего пока; Свинкин занятие потерял!

– В самом деле? Что ж директор? – спросил Обломов дрожащим голосом. Ему, в области старой памяти, зверски стало.

– Велел застопорить награду, временно никак не отыщется. Дело важное: «о взысканиях». Директор думает, – едва еле слышно прибавил Судьбинский, – что такое? дьявол потерял его… нарочно.

– Не может быть! – сказал Обломов.

– Нет, да Это напрасно, – от важностью равным образом покровительством подтвердил Судьбинский. – Свинкин ветреная голова. Иногда демон знает какие тебе итоги выведет, перепутает совершенно справки. Я измучился из ним; а токмо нет, спирт малограмотный замечен ни во нежели таком… Он отнюдь не сделает, нет, дудки! Завалялось деяние где-нибудь; впоследствии отыщется.

– Так смотри как: всё на трудах! – говорил Обломов, – работаешь.

– Ужас, ужас! Ну, конечно, из таким человеком, вроде Фомушка Фомич, по кайфу служить: не принимая во внимание наград безвыгодный оставляет; кто именно равно ни ложки далеко не делает, равно тех далеко не забудет. Как вышел промежуток времени – вслед отличие, этак равным образом представляет; кому безграмотный вышел предел для чину, для кресту, – финансы выхлопочет…

– Ты сколько стоит получаешь?

– Да что: тысяча двести рублей жалованья, дополнительно столовых семьсот пятьдесят, квартирных шестьсот, пособия девятьсот, сверху разъезды пятьсот, ей-ей регалии рублей накануне тысячи.

– Фу! нечистый возьми! – сказал, вскочив вместе с постели, Обломов. – Голос, что-нибудь ли, у тебя хорош? Точно италийский певец!

– Что покамест это! Вон Пересветов прибавочные получает, а дела-то дешевле мой делает равным образом безграмотный смыслит ничего. Ну, конечно, возлюбленный отнюдь не имеет такого склада репутации. Меня беда ценят, – беспритязательно прибавил он, потупя глаза, – умный без году неделю выразился насчет меня, что-то ваш покорный слуга «украшение министерства».

– Молодец! – сказал Обломов. – Вот всего лишь мучиться со восьми часов давно двенадцати, со двенадцати давно пяти, правда на флэту до сей времени – ой, ой!

Он покачал головой.

– А ась? ж бы ваш покорнейший слуга стал делать, ежели б далеко не служил? – спросил Судьбинский.

– Мало ли что! Читал бы, писал… – сказал Обломов.

– Я равно об эту пору исключительно равным образом делаю, почто читаю ей-ей пишу.

– Да сие никак не то; твоя милость бы печатал…

– Не во всем но присутствовать писателями. Вот равным образом твоя милость так-таки отнюдь не пишешь, – возразил Судьбинский.

– Зато у меня имущество нате руках, – со вздохом сказал Обломов. – Я соображаю новейший план; небо и земля улучшения ввожу. Мучаюсь, мучаюсь… А твоя милость однако чужое делаешь, неграмотный свое.

– Что ж делать! Надо работать, если монета берешь. Летом отдохну: Фомушка Фомич обещает изобрести командировку намеренно с целью меня… вот, после этого получу мысль нате отлично лошадей, суточных рубля за три на сутки, а попозже награду…

– Эк ломят! – от завистью говорил Обломов; позже вздохнул да задумался.

– Деньги нужны: в осеннее время женюсь, – прибавил Судьбинский.

– Что ты! В самом деле? На ком? – не без; участием сказал Обломов.

– Не шутя, бери Мурашиной. Помнишь, поблизости меня нате даче жили? Ты пил думаю у меня и, кажется, видел ее.

– Нет, безграмотный помню! Хорошенькая? – спросил Обломов.

– Да, мила. Поедем, если бы хочешь, ко ним обедать…

Обломов замялся.

– Да… хорошо, только…

– На праздник неделе, – сказал Судьбинский.

– Да, да, сверху праздник неделе, – обрадовался Обломов, – у меня пока что убор отнюдь не готово. Что ж, хорошая партия?

– Да, благодетель вещественный цивильный советник; десяток тысяч дает, кровля казенная. Он нам целую половину отвел, двунадесять комнат; трюмо казенная, отопление, освечивание тоже: дозволяется жить…

– Да, можно! Еще бы! Каков Судьбинский! – прибавил, далеко не вне зависти, Обломов.

– На свадьбу, Илия Ильич, шафером приглашаю: смотри…

– Как же, непременно! – сказал Обломов. – Ну, а ась? Кузнецов, Васильев, Махов?

– Кузнецов женат давно, Махов держи мое простор поступил, а Васильева перевели на Польшу. Ивану Петровичу дали Владимира, Олешкин – его превосходительство.

– Он доблестный малый! – сказал Обломов.

– Добрый, добрый; некто стоит.

– Очень добрый, тип мягкий, ровный, – говорил Обломов.

– Такой обязательный, – прибавил Судьбинский, – равным образом перевелся этого, знаешь, чтоб выслужиться, подгадить, насолить ногу, опередить… однако делает, что такое? может.

– Прекрасный человек! Бывало, напутаешь во бумаге, отнюдь не доглядишь, неграмотный так догадка другими словами законы подведешь на записке, ничего: велит лишь другому переделать. Отличный человек! – заключил Обломов.

– А видишь отечественный Семен Семеныч приблизительно неисправим, – сказал Судьбинский, – лишь только умелец пылеотражатель на штифты пускать. Недавно почто возлюбленный сделал: изо губерний поступило демонстрирование по отношению возведении быть зданиях, принадлежащих нашему ведомству, собачьих конур ради залежные деньги казенного имущества ото расхищения; выше- архитектор, персона дельный, искусный равно честный, составил весть умеренную смету; предисловий показалась ему велика, да ну-кася вперивать справки, зачем может вставать в копеечку воздвижение собачьей конуры? Нашел грубо тридцатью копейками не так – без дальних разговоров докладную записку…

Раздался пока что звонок.

– Прощай, – сказал чиновник, – аз многогрешный заболтался, что-нибудь понадобится там…

– Посиди еще, – удерживал Обломов. – Кстати, мы посоветуюсь из тобой: у меня банан несчастья…

– Нет, нет, автор вернее ещё раз заеду бери днях, – сказал он, уходя.

«Увяз, милаша друг, соответственно ушки увяз, – думал Обломов, провожая его глазами. – И слеп, да глух, равным образом нем к общем остального на мире. А выйдет на люди, короче со временем пахать что лошадь делами равно чинов нахватает… У нас сие называется как и карьерой! А вроде бедно шелковица человека-то нужно: ума его, воли, чувства – с что за сие радости это? Роскошь! И проживет нестандартный век, равно безграмотный пошевелится на нем многое, многое… А в лоне тем работает от двенадцати прежде пяти на канцелярии, вместе с восьми прежде двенадцати в домашних условиях – несчастный!»

Он испытал зрение мирной радости, почто симпатия вместе с девяти до самого трех, не без; восьми вплоть до девяти может дотянуть у себя получай диване, равным образом гордился, который никак не желательно исходить от докладом, чиркать бумаг, который глотать масленица его чувствам, воображению.

Обломов философствовал равно безграмотный заметил, в чем дело? у постели его стоял беда худощавый, черный господин, позараставший круглый бакенбардами, усами да эспаньолкой. Он был одет от умышленной небрежностью.

– Здравствуйте, Илия Ильич.

– Здравствуйте, Пенкин; малограмотный подходите, отнюдь не подходите: вам от холода! – говорил Обломов.

– Ах вы, чудак! – сказал тот. – Все такого типа но неисправимый, бесшабашный ленивец!

– Да, беззаботный! – сказал Обломов. – Вот моя персона вас неотложно покажу письмишко с старосты: ломаешь, ломаешь голову, а ваша милость говорите: беззаботный! Откуда вы?

– Из книжной лавки: ходил узнать, отнюдь не вышли ли журналы. Читали мою статью?

– Нет.

– Я вас пришлю, прочтите.

– О чем? – спросил чрез сильную зевоту Обломов.

– О торговле, об эманципации женщин, в рассуждении прекрасных апрельских днях, какие выпали нам сверху долю, да насчёт опять-таки изобретенном составе в сравнении вместе с чем пожаров. Как сие ваша милость безвыгодный читаете? Ведь шелковица наша вседневная жизнь. А боле лишь автор этих строк ратую после реальное устремленность во литературе.

– Много у вам дела? – спросил Обломов.

– Да, довольно. Две статьи на газету каждую неделю, попозже разборы беллетристов пишу, так точно во написал рассказ…

– О чем?

– О том, вроде во одном городе начальник бьет мещан сообразно зубам…

– Да, сие на самом деле реальное направление, – сказал Обломов.

– Не что правда ли? – подтвердил обрадованный литератор. – Я провожу смотри какую помысел да знаю, зачем симпатия новая да смелая. Водан годный был свидетелем сих побоев да возле свидании не без; губернатором пожаловался ему. Тот приказал чиновнику, ехавшему тама получай следствие, по дороге увериться во этом равным образом общо сконцентрировать весть насчёт сплетня да поведении городничего. Чиновник созвал мещан, будто бы допросить по отношению торговле, а посредь тем выкладывай проведывать равным образом об этом. Что ж мещане? Кланяются согласен смеются равным образом городничего превозносят похвалами. Чиновник стал познавать стороной, равно ему сказали, что-то мещане – мошенники страшные, торгуют гнилью, обвешивают, обмеривают аж казну, до сей времени безнравственны, круглым счетом что такое? оскорбление действием сии – праведная кара…

– Стало быть, лупцовка городничего выступают во повести, как бы fatum 0 жеребий (лат.). древних трагиков? – сказал Обломов.

– Именно, – подхватил Пенкин. – У вам бездна такта, Илюха Ильич, вас бы писать! А в среде тем ми посчастливилось выказать равным образом самочинность городничего, равно порча нравов нравов во простонародье; дурную организацию действий подчиненных чиновников да обязанность строгих, а законных мер… Не так оно и есть ли, сия мысль… будет новая?

– Да, во особенности на меня, – сказал Обломов, – пишущий эти строки что-то около немножко читаю…

– В самом деле малограмотный кажется книг у вас! – сказал Пенкин. – Но, умоляю вас, прочтите одну вещь; готовится великолепная, допускается сказать, поэма: «Любовь взяточника для падшей женщине». Я далеко не могу вы сказать, который автор: сие до сей времени секрет.

– Что ж в дальнейшем такое?

– Обнаружен круглый аппарат нашего общественного движения, равным образом безвыездно на поэтических красках. Все пружины тронуты; весь ступени общественной лестницы перебраны. Сюда, по образу бери суд, созваны автором равным образом слабый, однако распущенный вельможа, равно всеобщий изобилие обманывающих его взяточников; да целое разряды падших женщин разобраны… француженки, немки, чухонки, равным образом всё, всё… со поразительной, животрепещущей верностью… Я слышал отрывки – творец велик! на нем слышится ведь Дант, ведь Шекспир…

– Вон пупок развяжется хватили! – во изумлении сказал Обломов, привстав.

Пенкин глядишь смолк, видя, что-нибудь впрямь возлюбленный в некотором расстоянии хватил.

– Вот ваша сестра прочтите, увидите сами, – добавил дьявол ранее безо азарта…

– Нет, Пенкин, мы безграмотный стану читать.

– Отчего ж? Это делает шум, об этом говорят…

– Да пусть его их! Некоторым тем малограмотный менее свыше нечему равно делать, наравне всего только говорить. Есть такое призвание.

– Да даже с любопытства прочтите.

– Чего ваш покорный слуга с годами далеко не видал? – говорил Обломов. – Зачем сие они пишут: лишь себя тешат…

– Как себя: верность-то, постоянство какая! До смеха похоже. Точно живые портреты. Как кого возьмут, купца ли, чиновника, офицера, будочника, – согласно правилам заживо равным образом отпечатают.

– Из ась? но они бьются: с потехи, сколько ли, ась? чисто кого-де ни возьмем, а да да выйдет? А жизни-то равно вышел ни на чем: недостает понимания ее да сочувствия, недостает того, зачем с годами у вам называется гуманитетом. Одно гордость только. Изображают-то они воров, падших женщин, аккуратно ловят их для улице так точно отводят на тюрьму. В их рассказе слышны безвыгодный «невидимые слезы», а безраздельно всего лишь видимый, неотёсанный смех, злость…

– Что ж единаче нужно? И прекрасно, вам самочки высказались: сие кипучая ожесточение – желчное травля в порок, усмешка презрения надо падшим человеком… тута все!

– Нет, далеко не все! – снег возьми голову воспламенившись, сказал Обломов, – изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, верно равным образом человека после этого но неграмотный забудь. Где но человечность-то? Вы одной головой хотите писать! – примерно шипел Обломов. – Вы думаете, который на мысли неграмотный потребно сердца? Нет, возлюбленная оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб распространить его, alias горестно плачьте надо ним, даже если некто гибнет, а никак не глумитесь. Любите его, помните во нем самого себя равно обращайтесь из ним, равно как со собой, – в таком разе аз многогрешный стану вы заглядывать да склоню пизда вами голову… – сказал он, улегшись снова удобно получай диване. – Изображают они вора, падшую женщину, – говорил он, – а человека-то забывают другими словами отнюдь не умеют изобразить. Какое но после этого искусство, какие поэтические цвет нашли вы? Обличайте разврат, грязь, только, пожалуйста, безо претензии в поэзию.

– Что же, природу прикажете изображать: розы, соловья либо — либо морозное утро, средь тем равно как всё-таки кипит, движется вокруг? Нам нужна одна голая эротомания общества; отнюдь не перед песен нам теперь…

– Человека, человека давайте мне! – говорил Обломов, – любите его…

– Любить ростовщика, ханжу, ворующего или — или тупоумного чиновника – слышите? Что ваша сестра это? И видно, ась? ваш брат безграмотный занимаетесь литературой! – горячился Пенкин. – Нет, их полагается карать, извергнуть с гражданской среды, с общества…

– Извергнуть с гражданской среды! – одновременно заговорил окрыленно Обломов, встав под Пенкиным. – Это итак забыть, что такое? во этом негодном сосуде присутствовало высшее начало; что-то спирт прогнивший человек, да однако единица же, ведь лакомиться ваша сестра сами. Извергнуть! А по образу вам извергнете изо круга человечества, изо лона природы, изо милосердия Божия? – под крикнул некто от пылающими глазами.

– Вон слабо хватили! – на свою караван со изумлением сказал Пенкин.

Обломов увидел, что такое? равным образом возлюбленный поодаль хватил. Он предисловий смолк, постоял со минуту, зевнул равным образом шаг за шаг лег для диван.

Оба погрузились во молчание.

– Что ж ваша милость читаете? – спросил Пенкин.

– Я – истинно однако путешествия больше.

Опять молчание.

– Так прочтете поэму, при случае выйдет? Я бы принес… – спросил Пенкин.

Обломов ес чем ноль отличие головой.

– Ну, пишущий эти строки вы нестандартный анекдот пришлю?

Обломов кивнул во заметина согласия.

– Однако ми период на типографию! – сказал Пенкин. – Я, знаете, на хренища пришел для вам? Я хотел призвать вас скакать во Екатерингоф; у меня коляска. Мне будущие времена приходится статью чертить относительно гулянье: купно бы смотреть стали, что-что бы неграмотный заметил я, вам бы сообщили мне; веселее бы было. Поедемте…

– Нет, нездоровится, – сказал Обломов, морщась равно прикрываясь одеялом, – сырости боюсь, сегодня пока что малограмотный высохло. А смотри ваш брат бы нонче харчеваться пришли: наш брат бы поговорили… У меня двум несчастья…

– Нет, наша проверка весь у Сен-Жоржа сегодня, оттудова да поедем возьми гулянье. А заполночь составлять равно нежели земля на типографию отсылать. До свидания.

– До свиданья, Пенкин.

«Ночью писать, – думал Обломов, – в некоторых случаях а спать-то? А пожалуй тысяч пятью во время заработает! Это хлеб! Да писать-то все, растрачивать мысль, душу свою сверху мелочи, изменять убеждения, рядить умом равно воображением, неволить свою натуру, волноваться, кипеть, гореть, отнюдь не понимать покоя да совершенно неизвестно куда двигаться… И постоянно писать, постоянно писать, в духе колесо, в качестве кого машина: пиши завтра, послезавтра; триумф придет, титанида настанет – а возлюбленный по сию пору пиши? Когда но встать да отдохнуть? Несчастный!»

Он повернул голову для столу, идеже всегда было гладко, да чернила засохли, да пера малограмотный видать, да радовался, зачем лежит он, беззаботен, во вкусе именинник младенец, что-то никак не разбрасывается, далеко не продает ничего…

«А цедулка старосты, а квартира?» – сразу вспомнил дьявол да задумался.

Но вона вдругорядь звонят.

– Что сие сегодняшний день вслед встреча у меня? – сказал Обломов равно ждал, кто такой войдет.

Вошел индивидуальность неопределенных лет, со неопределенной физиономией, во экий поре, в отдельных случаях горько случается разузнать лета; безграмотный красив равно неграмотный дурен, малограмотный высок да безвыгодный низкий ростом, никак не белокурый равным образом невыгодный брюнет. Природа невыгодный дала ему больной резкой, заметной черты, ни дурной, ни хорошей. Его многие называли Иваном Иванычем, прочие – Иваном Васильичем, третьи – Иваном Михайлычем.

Фамилию его называли в свой черед различно: одни говорили, сколько возлюбленный Иванов, остальные звали Васильевым alias Андреевым, третьи думали, аюшки? возлюбленный Алексеев. Постороннему, некоторый увидит его на центральный раз, скажут фамилия его – оный забудет сейчас, да образина забудет; почто спирт скажет – неграмотный заметит. Присутствие его шиш неграмотный придаст обществу, этак а вроде за глазами ни плошки неграмотный отнимет через него. Остроумия, оригинальности равно других особенностей, на правах особых примет держи теле, на его уме нет.

Может быть, некто умел бы, по части крайней мере, текстануть все, что такое? видел равным образом слышал, равно завладеть по малой мере сим других, да симпатия нигде неграмотный бывал: равно как родился во Петербурге, приближенно да невыгодный выезжал никуда; следовательно, видел равным образом слышал то, что такое? знали равно другие.

Симпатичен ли таковой человек? Любит ли, ненавидит ли, страдает ли? Должен бы, кажется, да любить, равным образом невыгодный любить, равно страдать, благодаря чего который шишка на ровном месте неграмотный избавлен с этого. Но симпатия раз как-то ухитряется всех любить. Есть такие люди, на которых, равно как ни бейся, невыгодный возбудишь коврижки духа вражды, мщения равно т. п. Что ни делай из ними, они всё ласкаются. Впрочем, желательно спихнуть им справедливость, ась? да пристрастие их, разве раздробить ее для градусы, до самого степени жара в жизнь не безвыгодный доходит. Хотя для таких людей говорят, зачем они любят всех да оттого добры, а, на сущности, они никого нет отнюдь не любят да добры ибо только, ась? отнюдь не злы.

Если быть таком человеке подадут некоторые нищему милостыню – равным образом спирт бросит ему частный грош, а буде обругают, тож прогонят, либо — либо посмеются – что-то около равным образом спирт обругает равно посмеется вместе с другими. Богатым его запрещено назвать, благодаря этому аюшки? симпатия неграмотный богат, а быстрее беден; только категорически бедным равно как невыгодный назовешь, потому, впрочем, только, что-то несть убирать беднее его.

Он имеет своего какого-то дохода рублей триста на год, равно поверх того некто служит во какой-то неважной должности равным образом получает неважное жалованье: нужды далеко не терпит равным образом денег ни у кого безвыгодный занимает, а завладеть у него равным образом и подавно на голову никому безграмотный приходит.

В службе у него блистает своим отсутствием особенного постоянного занятия, в силу того что почто деньги безвыгодный могли найти сослуживцы равно начальники, в чем дело? дьявол делает хуже, ась? лучше, так, чтоб позволительно было определить, для чему спирт не в чем дело? иное способен. Если дадут произвести равным образом так равно другое, симпатия где-то сделает, почто старейшина постоянно затрудняется, как бы проявить свое отношение что касается его труде; посмотрит, посмотрит, почитает, почитает, ей-ей да скажет только: «Оставьте, автор со временем посмотрю… да, оно примерно так, как бы нужно».

Никогда неграмотный поймаешь возьми лице его следа заботы, мечты, ась? бы показывало, сколько спирт во эту побудь на месте беседует лично вместе с собою, тож в жизни не равно как безграмотный увидишь, чтоб возлюбленный устремил любопытный созерцание получай только показный предмет, какой бы хотел изучить своему ведению.

Встретится ему не внове в улице. «Куда?» – спросит. «Да гляди иду держи службу, либо — либо во магазин, alias выудить кого-нибудь». – «Пойдем отпустило со мной, – скажет тот, – нате почту, другими словами зайдем ко портному, сиречь прогуляемся», – да некто будь по-твоему не без; ним, заходит равным образом для портному, да держи почту, равным образом прогуливается во противуположную сторону ото той, куда-нибудь шел.

Едва ли кто-нибудь, в дополнение матери, заметил возникновение его получи свет, адски мало кто замечают его на ход жизни, но, верно, шишка на ровном месте никак не заметит, как бы дьявол исчезнет со света; ни один человек безграмотный спросит, отнюдь не пожалеет по части нем, последняя ганшпуг в колеснице равным образом далеко не порадуется его смерти. У него недостает ни врагов, ни друзей, так знакомых множество. Может быть, всего похоронная шествие обратит держи себя интерес прохожего, кто почтит сие неопределенное образина на главный однова достающеюся ему почестью – глубоким поклоном; может быть, пусть даже другой, любопытный, забежит на первых порах процессии прознать об имени покойника равным образом здесь а забудет его.

Весь оный Алексеев, Васильев, Андреев, иначе говоря в духе хотите, вкушать какой-то неполный, имперсональный знак получи людскую массу, глухое отзвучие, обтекаемый ее отблеск.

Даже Захар, который, во откровенных беседах, возьми сходках у ворот либо во лавочке, делал разную характеристику всех гостей, посещавших барина его, денно и нощно затруднялся, когда-когда хвост доходила перед этого… пусть хоть, Алексеева. Он медленно думал, целый век ловил какую-нибудь угловатую черту, ради которую позволено было бы уцепиться, на наружности, на манерах сиречь во характере сего лица, наконец, махнув рукой, выражался так: «А у сего ни кожи, ни рожи, ни ведения!»

– А! – встретил его Обломов. – Это вы, Алексеев? Здравствуйте. Откуда? Не подходите, безвыгодный подходите; моя особа вы далеко не дам руки: ваша милость не без; холода!

– Что вы, экой холод! Я малограмотный думал для вы сегодня, – сказал Алексеев, – верно Овчинин встретился равным образом увез для себе. Я следовать вами, Илюся Ильич.

– Куда это?

– Да ко Овчинину-то, поедемте. Там Матяша Андреич Альянов, показывать миролюбие Альбертыч Пхайло, Васильюшка Севастьяныч Колымягин.

– Что ж они с годами собрались равно что-то им нужно через меня?

– Овчинин зовет вы обедать.

– Гм! Обедать… – повторил Обломов монотонно.

– А после по сию пору на Екатерингоф отправляются; они велели сказать, чтоб вас коляску наняли.

– А что-нибудь вслед за тем делать?

– Как же! Нынче со временем гулянье. Разве отнюдь не знаете: настоящее суп мая?

– Посидите; автор сих строк подумаем… – сказал Обломов.

– Вставайте же! Пора одеваться.

– Погодите немного; как-никак рано.

– Что вслед за рано! Они просили во двунадесять часов; отобедаем пораньше, часа на два, несомненно равно для гулянье. Едемте а скорей! Велеть вы обряжаться давать?

– Куда одеваться? Я уже невыгодный умылся.

– Так умывайтесь.

Алексеев стал грясти назад равным образом заранее до комнате, далее остановился пизда картиной, которую видел тысячу крата прежде, взглянул на лету на окно, взял какую-то нечто от этажерки, повертел во руках, посмотрел со всех сторон равно положил опять, а тама уходи ещё раз ходить, посвистывая, – сие все, чтоб далеко не тормозить Обломову возничь да умыться. Так выздороветь минут десять.

– Что ж вы? – снег нате голову спросил Алексеев Илью Ильича.

– Что?

– Да безвыездно лежите?

– А ужели необходимо вставать?

– Как же! Нас дожидаются. Вы хотели ехать.

– Куда сие ехать? Я малограмотный хотел наездничать никуда…

– Вот, Люся Ильич, не откладывая во всяком случае говорили, который едем есть для Овчинину, а следом во Екатерингоф…

– Это ваш покорный слуга сообразно сырости поеду! И что такое? пишущий эти строки дальше невыгодный видал? Вон моросит собирается, хмуро бери дворе, – потихоньку говорил Обломов.

– На небе ни облачка, а ваша милость выдумали дождь. Пасмурно оттого, который у вы окошки-то из которых пор далеко не мыты? Грязи-то, грязи получи них! Зги Божией далеко не видно, истинно да одна жалюзи около нимало опущена.

– Да, вона подите-ка, заикнитесь об этом Захару, где-то симпатия немедленно баб предложит согласен изо дому погонит для цельный день!

Обломов задумался, а Алексеев барабанил пальцами в соответствии с столу, у которого сидел, невнимательно пробегая глазами соответственно стенам равным образом согласно потолку.

– Так что а нам? Что делать? Будете чехлиться другими словами останетесь так? – спросил дьявол через серия минут.

– А что?

– Да на Екатерингоф?..

– Дался вас сей Екатерингоф, право! – вместе с досадой отозвался Обломов. – Не сидится вы здесь? Холодно, ась? ли, во комнате, тож пахнет нехорошо, аюшки? ваш брат что-то около да подождите вон?

– Нет, ми у вам всякий раз хорошо; моя особа доволен, – сказал Алексеев.

– А если здорово тут, эдак на какого хрена да вожделеть во другое место? Останьтесь-ка вернее у меня получи целешенький день, отобедайте, а дальше под вечер – Бог от вами!.. Да, ваш покорнейший слуга равным образом забыл: куда ни на есть ми ехать! Тарантьев харчеваться придет: сегодняшний день суббота.

– Уж буде оно так… пишущий эти строки хорошо… на правах вы… – говорил Алексеев.

– А насчёт делах своих мы вас неграмотный говорил? – быстро спросил Обломов.

– О каких делах? Не знаю, – сказал Алексеев, смотря в него в безвыездно глаза.

– Отчего мы безграмотный встаю-то что-то около долго? Ведь аз многогрешный видишь тутовник лежал однако истинно думал, наравне ми сия фиал миновала с беды.

– Что такое? – спросил Алексеев, стараясь учинить испуганное лицо.

– Два несчастья! Не знаю, вроде равно быть.

– Какие же?

– С квартиры гонят; представьте – потребно съезжать: ломки, возни… пораскинуть умом страшно! Ведь восемь планирование жил получай квартире. Сыграл со мной штуку хозяин: «Съезжайте, говорит, поскорее».

– Еще поскорее! Торопит, стало быть присутствовать нужно. Это бог несносно – переезжать: вместе с переездкой издревле хлопот много, – сказал Алексеев, – растеряют, перебьют – бог скучно! А у вам такая славная квартира… ваша сестра сколько платите?

– Где сыщешь другую этакую, – говорил Обломов, – да до этих пор второпях? Квартира сухая, теплая; на доме смирно: обокрали общей сложности единственный раз! Вон потолок, кажется, равно непрочен: слой ничуть отстала, – а весь невыгодный валится.

– Скажите пожалуйста! – говорил Алексеев, качая головой.

– Как бы сие устроить, чтоб… невыгодный съезжать? – на раздумье, относительно себя рассуждал Обломов.

– Да у вам в области контракту нанята квартира? – спросил Алексеев, оглядывая комнату из потолка прежде полу.

– Да, всего только число контракту вышел; мы всё-таки сие срок платил помесячно… неграмотный помню только, не без; которых пор.

– Как но ваша милость полагаете? – спросил, впоследствии некоторого молчания, Алексеев, – съехать либо оставаться?

– Никак далеко не полагаю, – сказал Обломов, – ми да думать-то об этом никак не хочется. Пусть Захарка что-нибудь придумает.

– А видишь другие в такой мере любят переезжать, – сказал Алексеев, – во часть токмо равным образом наслаждение находят, на правах бы квартиру переменить…

– Ну, пес вместе с ним сии «некоторые» равным образом переезжают. А пишущий эти строки смолчать далеко не могу никаких перемен! Это пока что что, квартира! – заговорил Обломов. – А вишь посмотрите-ка, аюшки? бурмистр пишет ко мне. Я вы без дальних слов покажу письмо… идеже бишь оно? Захар, Захар!

– Ах ты, дева мария небесная! – захрипел у себя Захар, прыгая не без; печки, – от случая к случаю сие Бог приберет меня?

Он вошел равным образом нечисто поглядел получай барина.

– Что ж твоя милость письмище далеко не сыскал?

– А идеже аз многогрешный его сыщу? Разве автор знаю, какое уведомление вас нужно? Я отнюдь не умею читать.

– Все эквивалентно поищи, – сказал Обломов.

– Вы самочки какое-то послание вчерашнего дня повечеру читали, – говорил Захар, – а по прошествии аз многогрешный далеко не видал.

– Где а оно? – со досадой возразил Иляха Ильич. – Я его никак не проглотил. Я аспидски важно помню, почто твоя милость взял у меня равно бог весть куда чтоб цирлы твоей здесь отнюдь не было тогда положил. А так видишь идеже оно, смотри!

Он тряхнул одеялом: с складок его выпало возьми половая принадлежность письмо.

– Вот ваша сестра порядка всегда получай меня!.. – Ну, ну, поди, поди! – во одно равно так а момент закричали побратим держи друга Обломов равно Захар. памятный Богу ушел, а Обломов начал декламировать письмо, писанное определённо квасом, бери серой бумаге, со печатью с бурого сургуча. Огромные бледные буквы тянулись во торжественной процессии, далеко не насчет союзник друга, по части отвесной линии, ото верхнего угла для нижнему. Шествие временем нарушалось бледно-чернильным большим пятном.

«Милостивый государь, – начал Обломов, – ваше благородие, зачинатель свой равным образом кормилец, Илюся Ильич…»

Тут Обломов пропустил до некоторой степени приветствий да пожеланий здоровья да продолжал не без; середины:

«Доношу твоей барской милости, почто у тебя во вотчине, кормилец и поилец наш, весь благополучно. Пятую неделю блистает своим отсутствием дождей: знать, прогневали Господа Бога, почто кто в отсутствии дождей. Этакой засухи отец с матерью никак не запомнят; яровое приближенно равным образом палит, как полымем. Озимь ино поприще ложногусеница сгубил, ино поприще ранние морозы сгубили; перепахали было держи яровое, ну да далеко не знамо, уродится ли что? Авось милосердый Господь помилует твою барскую милость, а в отношении себя никак не заботимся: пусть себе издохнем. А перед Иванов число до этого времени три мужика ушли: Лаптев, Балочов, несомненно в особицу ушел Васька, кузнецов сын. Я баб погнал в области мужей: бабы те безвыгодный воротились, а проживают, слышно, на Челках, а во Челки поехал песок выше- изо Верхлева; распоряжающийся послал его туда: соху, слышь, заморскую привезли, а начальствующий послал доносчик на Челки оную соху посмотреть. Я наказывал куму насчёт беглых мужиках; исправнику кланялся, сказал он: „Подай бумагу, да о ту пору всякое средствие полноте исполнено, вселить крестьян ко дворам возьми площадь жительства“, равным образом помимо того, ни плошки неграмотный сказал, а мы огонь во обрезки ему да жалобно умолял; а симпатия закричал благим матом: „Пошел, пошел! тебе сказано, почто короче исполнено – подай бумагу!“ А бумаги автор этих строк невыгодный подавал. А снять на этом месте некого: весь держи Волгу, нате работу бери барки ушли – ёбаный в данный момент абдериты толпа стал здесь, поилец-кормилец наш, родимый батюшка Илюха Ильич! Холста нашего настоящий годик в ярмарке безграмотный будет: сушильню равным образом белильню мы запер нате предохранитель равным образом Сычуга приставил днем равным образом ночно смотреть: возлюбленный непьяный мужик; ей-ей чтоб никак не стянул что такое? господского, ваш покорнейший слуга смотрю после ним днем равным образом ночно. Другие хоть головой об стену бейся пьют равным образом просятся получи оброк. В недоимках недобор: современный годок пошлем доходцу, будет, папочка твоя милость наш, благодетель, тысящи как двум помене противу того года, аюшки? прошел, всего только бы сухмень невыгодный разорила вконец, а в таком случае вышлем, об нежели твоей милости равным образом предлагаем».

Затем следовали изъявления преданности равным образом подпись: «Староста твой, всенижайший илот Прокофий Вытягушкин собственной рукой руку приложил». За неумением грамоты поставлен был крест. «А писал со слов оного старосты шурин его, Демка Кривой».

Обломов взглянул возьми истечение письма.

– Месяца да годы нет, – сказал он, – требуется быть, уведомление валялось у старосты из прошлого года; здесь да Иванов день, равно засуха! Когда опомнился!

Он задумался.

– А? – продолжал он. – Каково вы покажется: предлагает «тысящи будто бы двум помене»! Сколько а сие останется? Сколько бишь пишущий эти строки прежний годок получил? – спросил он, смотря получи и распишись Алексеева. – Я невыгодный говорил вы тогда?

Алексеев обратил тараньки ко потолку равно задумался.

– Надо Штольца спросить, как бы приедет, – продолжал Обломов, – кажется, тысяч семь, восемь… неприятность малограмотный записывать! Так спирт об эту пору сажает меня держи шесть! Ведь моя персона от голоду умру! Чем тутовник жить?

– Что ж круглым счетом тревожиться, Ильюха Ильич? – сказал Алексеев. – Никогда безграмотный требуется удовлетворять отчаянию: до свадьбы заживет – пытка будет.

– Да ваша милость слышите, что такое? возлюбленный пишет? Чем бы денег прислать, утешить как-нибудь, а он, что для смех, только лишь заботы делает мне! И как-никак какой только лишь есть год! Вот мы об эту пору самовластно никак не свой! «Тысящи точно двум помене»!

– Да, внушительный убыток, – сказал Алексеев, – двум тысячи – отнюдь не шутка! Вот Алёха Логиныч, говорят, равно как получит существующий бадняк только лишь двунадесять тысяч наместо семнадцати.

– Так двенадцать, а никак не шесть, – перебил Обломов. – Совсем расстроил меня староста! Если оно равным образом на самом деле так: недород ну да засуха, что-то около дьяволом печалить заранее?

– Да… оно на самом деле… – начал Алексеев, – неграмотный следовало бы; хотя экий а деликатности терпеть через мужика? Этот народность сносно неграмотный понимает.

– Ну, что такое? бы ваш брат сделали бери моем месте? – спросил Обломов, глядючи вопрошающе возьми Алексеева, вместе с сладкой надеждой, негли безвыгодный выдумает ли, нежели бы успокоить.

– Надо подумать, Ильюха Ильич, невозможно сразу решить, – сказал Алексеев.

– К губернатору, в чем дело? ли, написать! – на мысль говорил крепость Господня Ильич.

– А кто такой у вы губернатор? – спросил Алексеев.

Илюся Ильич невыгодный отвечал равным образом задумался. Алексеев замолчал равным образом как и насчёт чем-то размышлял.

Обломов, комкая уведомление на руках, подпер голову руками, а локти упер на коленки равно приблизительно сидел до некоторой степени времени, мучимый приливом беспокойных мыслей.

– Хоть бы Штольц скорей приехал! – сказал он. – Пишет, ась? резво будет, а самолично нечистый знает идеже шатается! Он бы уладил.

Он опять двадцать пять пригорюнился. Долго молчали оба. Наконец Обломов очнулся первый.

– Вот тогда что такое? потребно делать! – сказал возлюбленный категорически равным образом с грехом пополам было никак не встал из постели, – да действовать как бы дозволительно скорее, раскачивать нечего… Во-первых…

В сие эпоха раздался лихой звонок во передней, круглым счетом что-нибудь Обломов не без; Алексеевым вздрогнули, а Захарушка в момент спрыгнул вместе с лежанки.



III

– Дома? – звучно да примерно кто-нибудь спросил на передней.

– Куда об эту пору идти? – покамест шершавей отвечал Захар.

Вошел засранец полет сорока, в характере ко крупной породе, высокий, объемистый во плечах равно в по всем статьям туловище, от крупными чертами лица, вместе с большущий головой, вместе с крепкой, коротенькой шеей, из большими навыкате глазами, толстогубый. Беглый суждение нате сего человека рождал идею в отношении чем-то грубом да неопрятном. Видно было, что такое? некто безграмотный гонялся следовать изяществом костюма. Не спокон века его удавалось видать целомудренно обритым. Но ему, по-видимому, сие было безвыездно равно; симпатия безграмотный смущался ото своего костюма равно носил его от каким-то циническим достоинством.

Это был равный Богу Андреевич Тарантьев, единоплеменник Обломова.

Тарантьев смотрел бери до сей времени угрюмо, из полупрезрением, из явным недоброжелательством ко всему окружающему, сделанный громить до сей времени да всех нате свете, вроде мнимый некоторый задетый несправедливостью иначе говоря неузнанный во каком-то достоинстве, в конечном счете как бы преследуемый судьбою авторитетный характер, тот или другой недобровольно, неуныло покоряется ей.

Движения его были смелы равным образом размашисты; говорил спирт громко, скооро равно почитай во всякое время сердито; неравно хлопать ушами во некотором отдалении, пунктуально так сказать три пустые телеги едут в соответствии с мосту. Никогда никак не стеснялся некто ничьим присутствием да на кармашек вслед одно слово безграмотный ходил равным образом общо неослабно был груб на обращении со всеми, безвыгодный помимо равным образом приятелей, равно как как давал чувствовать, что, заговаривая вместе с человеком, хоть обедая сиречь ужиная у него, симпатия делает ему большую честь.

Тарантьев был душа ума бойкого равно хитрого; десятая спица самое лучшее его никак не рассудит какого-нибудь общего житейского вопроса alias юридического запутанного дела: некто в тот же миг построит теорию действий во часть другими словами другом случае равным образом жуть хитроумно подведет доказательства, а во мнение снова едва вечно нагрубит тому, который со ним по отношению чем-нибудь посоветуется.

Между тем самоуправно что двадцать отлично полет обратно определился на какую-то канцелярию писцом, где-то на этой должности равно дожил предварительно седых волос. Ни ему самому равным образом никому другому равным образом на голову невыгодный приходило, чтоб некто уходи выше.

Дело во том, сколько Тарантьев умелец был только лишь говорить; получи и распишись словах возлюбленный решал по сию пору очевидно равным образом легко, особенно сколько касалось других; же равно как только лишь нужно было подвинуть пальцем, пахнуть вместе с места – словом, обратиться им но созданную теорию ко делу равным образом вручить ему практический ход, обнаружить распорядительность, быстроту, – симпатия был абсолютно новый человек: после этого его неграмотный хватало – ему против всякого чаяния равным образом нелегко делалось, да нездоровилось, ведь неловко, так другое труд случится, вслед за которое возлюбленный в свою очередь никак не примется, а если бы равным образом примется, круглым счетом далеко не дай Бог что-то выйдет. Точно ребенок: дальше недоглядит, после этого безграмотный знает каких-нибудь пустяков, тама опоздает да кончит тем, сколько бросит рукоделие получи половине либо примется следовать него не без; конца равно этак однако изгадит, который равно откорректировать деньги нельзя, несомненно до сей времени некто но затем равным образом браниться станет.

Отец его, уездный подьячий старого времени, назначал было сыну на преемство живопись равно опытность хождения по мнению чужим делам равно свое хитрожопо прошедшее будущность служения на присутственном месте; да жребий распорядилась иначе. Отец, учившийся лично в старину по-кацапски получи медные деньги, безграмотный хотел, чтоб карапет его отставал через времени, да пожелал понатаскать чему-нибудь, не считая мудреной науки хождения в соответствии с делам. Он лета три посылал его для священнику научаться по-латыни.

Способный ото природы мальчишка на три возраст прошел латынскую грамматику да синтаксис равно начал было завладевать Корнелия Непота, же батька решил, что-нибудь кончено равно того, почто спирт знал, в чем дело? контия да сии запас дают ему огромное превосходство надо старым поколением равным образом что, наконец, дальнейшие обучение могут, пожалуй, ушибать службе во присутственных местах.

Шестнадцатилетний Михей, малограмотный зная, сколько уделывать со своей латынью, стал во доме родителей не вспоминать ее, однако зато, во ожидании чести околачиваться на земском либо уездном суде, присутствовал ноне нате всех пирушках отца, равным образом на этой-то школе, посредь откровенных бесед, прежде тонкости развился да мозгу мало молодого человека.

Он со юношескою впечатлительностью вслушивался на рассказы отца равно товарищей его касательно разных гражданских равным образом уголовных делах, что до любопытных случаях, которые проходили сквозь обрезки всех сих подьячих старого времени.

Но однако сие ни ко чему безграмотный повело. Из Михея неграмотный выработался предприниматель да крючкотворец, и так совершенно старания отца равно клонились для этому и, конечно, увенчались бы успехом, коли б участь далеко не разрушила замыслов старика. равный Богу впрямь усвоил себя всю теорию отцовских бесед, оставалось только лишь пустить в дело ее для делу, хотя вслед за смертью отца симпатия безвыгодный успел притечь во вывод равно был увезен на Петроград каким-то благодетелем, некоторый ес ему простор писца на одном департаменте, верно позже равно забыл насчёт нем.

Так Тарантьев да остался всего теоретиком держи всю жизнь. В петербургской службе ему нет надобности было творить из своею латынью да со тонкой теорией вершать по мнению своему произволу правые равно неправые дела; а в ряду тем некто носил равно сознавал во себя дремлющую силу, запертую на нем враждебными обстоятельствами навсегда, не принимая во внимание надежды возьми проявление, как бы бывали запираемы, объединение сказкам, на тесных заколдованных стенах политань зла, лишенные силы вредить. Может быть, ото сего сознания бесполезной силы на себя Тарантьев был груб во обращении, недоброжелателен, неутомимо сердит да бранчив.

Он со горечью да презрением смотрел получи и распишись домашние настоящие занятия: бери переписыванье бумаг, получи подшиванье дел равным образом т. п. Ему далеко улыбалась всего лишь одна последняя надежда: переметнуться исправлять должность по части винным откупам. На этой дороге спирт видел единственную выгодную замену поприща, завещанного ему отцом равно малограмотный достигнутого. А во ожидании сего готовая да созданная ему отцом концепция деятельности да жизни, толкование медосбор равно лукавства, миновав краеугольный камень да достойное ее поле на провинции, применилась ко во всех отношениях мелочам его ничтожного существования на Петербурге, вкралась нет слов весь его приятельские связи вслед недостатком официальных.

Он был мздоимец на душе, по части теории, ухитрялся заимствовать взятки, вслед за неимением дел да просителей, от сослуживцев, вместе с приятелей, Бог знает как бы равным образом после в чем дело? – заставлял, идеже равно кого исключительно мог, в таком случае хитростью, так назойливостью, выставляться себя, требовал с всех незаслуженного уважения, был придирчив. Его в жизни не никак не смущал стыдливость ради поношенное платье, а возлюбленный далеко не чужд был тревоги, разве на перспективе дня неграмотный было у него громадного обеда, из приличным в количестве проступок равно водки.

От сего дьявол на кругу своих знакомых играл значимость немаленький дозорный собаки, которая лает бери всех, далеко не дает никому пошевелиться, же которая во в таком случае но момент положительно схватит получай лету отрывок мяса, откуда родом равным образом гораздо бы симпатия ни летел.

Таковы были двушник самые усердные посетителя Обломова.

Зачем сии двуха русские пролетария ходили для нему? Они ужас недурственно знали зачем: пить, есть, дымить хорошие сигары. Они находили теплый, недвижимый убежище да постоянно одинаково буде далеко не радушный, так ему-то что прием.

Но к чему пускал их для себя Обломов – во этом дьявол едва-едва ли отдавал себя отчет. А кажется, затем, на какого хрена уже по отношению сю пору во наших отдаленных Обломовках, на каждом зажиточном доме толпится несметное количество подобных лиц обоего пола, минус хлеба, минус ремесла, сверх рук интересах производительности равно всего только от желудком в целях потребления, а с спокон века от чином равным образом званием.

Есть пока что сибариты, которым необходимы такие дополнения на жизни: им прескучно кроме лишнего возьми свете. Кто подаст черт знает куда запропастившуюся табакерку не так — не то поднимет упавший получи и распишись половая принадлежность платок? Кому допускается пожаловаться получай головную нефралгия вместе с правом сверху участие, расславить дрянной сновидение равным образом вызвать истолкования? Кто почитает книжку сверху усыпление завтрашний да поможет заснуть? А по временам такого типа работник посылается на стоит бери очереди остров из-за покупкой, поможет объединение хозяйству – далеко не самим но мыкаться!

Тарантьев делал бездна шума, выводил Обломова изо неподвижности равным образом скуки. Он кричал, спорил да составлял разряд какого-то спектакля, избавляя ленивого барина самого через необходимости баять да делать. В комнату, идеже царствовал видение равно покой, Тарантьев приносил жизнь, движение, а по временам равно проводить извне. Обломов был в силах слушать, смотреть, отнюдь не шевеля пальцем, сверху кое-что бойкое, движущееся равно говорящее хуй ним. Кроме того, дьявол до этих пор имел простодушие верить, который Тарантьев на самом деле станется научить ему что-нибудь путное.

Посещения Алексеева Обломов терпел в соответствии с другой, невыгодный больше важной причине. Если дьявол хотел жительствовать по-своему, так вкушать храниться молча, кочумать либо ступать в соответствии с комнате, Алексеева как бы как бы далеко не было тут: симпатия равным образом молчал, дремал alias смотрел во книгу, разглядывал от ленивой зевотой предварительно слез картинки равным образом вещицы. Он был в состоянии что-то около прозябать взять хоть трои сутки. Если но Обломову наскучивало взяться одному да некто чувствовал тяготение выразиться, говорить, читать, рассуждать, изъявить волнение, – после этого был всякий раз смиренный равно отделанный курсист да участник, разделявший одинаково в соответствии с да его молчание, равно его разговор, да волнение, равно отражение мыслей, каков бы симпатия ни был.

Другие регулы заходили нечасто, получай минуту, по образу первые три гостя; из ними со всеми по сию пору паче равным образом больше порывались живые связи. Обломов порой интересовался только новостью, пятиминутным разговором, потом, ублаженный этим, молчал. Им следует было заплатить взаимностью, зачислять приобретать беспокойство во том, ась? их интересовало. Они купались во человеческий толпе; всяк понимал дни по-своему, во вкусе отнюдь не хотел познавать ее Обломов, а они путали на нее да его: совершенно сие далеко не нравилось ему, отталкивало его, было ему безграмотный до душе.

Был ему до сердцу сам человек: оный равным образом неграмотный давал ему покоя; дьявол любил равно новости, да свет, равным образом науку, равно всю жизнь, же недавно глубже, искреннее – равно Обломов ежели и был ласков со всеми, же любил искренно его одного, верил ему одному, может являться потому, зачем рос, учился да жил со ним вместе. Это Андрэ Иванович Штольц.

Он был на отлучке, только Обломов ждал его не без; часу нате час.



IV

– Здравствуй, земляк, – щипком сказал Тарантьев, протягивая мохнатую руку для Обломову. – Что твоя милость сие лежишь по мнению сю пору, равно как колода?

– Не подходи, невыгодный подходи: твоя милость со холода! – говорил Обломов, прикрываясь одеялом.

– Вот сызнова сколько выдумал, не без; холода! – заголосил Тарантьев. – Ну, ну, на руку, если дают! Скоро дюжина часов, а возлюбленный валяется!

Он хотел поддеть Обломова со постели, а оный предупредил его, потупив борзо обрезки равным образом разом попав ими во обе туфли.

– Я лично немедленно хотел вставать, – сказал он, зевая.

– Знаю я, в качестве кого твоя милость встаешь: твоя милость бы здесь прежде обеда провалялся. Эй, Захар! Где твоя милость там, архаичный дурак? Давай скорей разряжаться барину.

– А ваша сестра заведите-ка предварительно своего Захара, истинно равным образом лайтесь тогда! – заговорил Захар, войдя на комнату равно злобно поглядывая нате Тарантьева. – Вон натоптали как, ровно разносчик! – прибавил он.

– Ну, снова разговаривает, образина! – говорил Тарантьев равным образом поднял ногу, в надежде за спиной бить проходившего мимо Захара; только Захарушка остановился, обернулся для нему равно ощетинился.

– Только вишь троньте! – бурно захрипел он. – Что сие такое? Я уйду… – сказал он, идучи отворотти-поворотти ко дверям.

– Да полным-полна тебе, равный Богу Андреич, какой-либо твоя милость неугомонный! Ну, что-то твоя милость его трогаешь? – сказал Обломов. – Давай, Захар, который нужно!

Захария воротился и, косясь для Тарантьева, борзо шмыгнул мимо его.

Обломов, облокотясь в него, нехотя, вроде жуть умаянный человек, привстал из постели и, случайно а перейдя нате большое кресло, опустился во него да остался неподвижен, в духе сел.

памятный Богу взял со столика помаду, гребенку равным образом щетки, напомадил ему голову, нашел ряд равно позже причесал его щеткой.

– Умываться теперь, что-нибудь ли, будете? – спросил он.

– Немного погожу еще, – отвечал Обломов, – а твоя милость считай себе.

– Ах, верно равным образом ваша милость тут? – глядишь сказал Тарантьев, обращаясь ко Алексееву на в таком случае время, как бы Захарка причесывал Обломова. – Я вы да никак не видал. Зачем вас здесь? Что сие ваш связь какая свинья! Я вы совершенно хотел сказать…

– Какой родственник? У меня никакого родственника нет, – боязливо отвечал оторопевший Алексеев, выпуча штифты получи Тарантьева.

– Ну, чисто этот, что-то вновь служит тут, на правах его?.. Афанасьев зовут. Как но безграмотный родственник? – родственник.

– Да ваш покорный слуга малограмотный Афанасьев, а Алексеев, – сказал Алексеев, – у меня несть родственника.

– Вот покамест далеко не родственник! Такой же, в духе вы, невзрачный, равным образом зовут равным образом Васильем Николаичем.

– Ей-богу, малограмотный родня; меня зовут Иваном Алексеичем.

– Ну, до сей времени равно, похож возьми вас. Только некто свинья; вас ему скажите это, равно как увидите.

– Я его никак не знаю, безграмотный видал никогда, – говорил Алексеев, открывая табакерку.

– Дайте-ка табаку! – сказал Тарантьев. – Да у вам простой, далеко не французский? Так равным образом есть, – сказал он, понюхав, – с каких же щей безграмотный французский? – придирчиво прибавил потом.

– Да, уже этакой свиньи автор этих строк невыгодный видывал, равно как ваш родственник, – продолжал Тарантьев. – Взял аз многогрешный в бывалошное время у него, медянка возраст двушник будет, полусотня рублей взаймы. Ну, велики ли копейка полсотенная рублей? Как, кажется, никак не забыть? Нет, помнит: помощью месяц, идеже ни встретит: «А что-то ж должок?» – говорит, Надоел! Мало того, минувшее для нам на ведомство пришел: «Верно, вы, говорит, заработок получили, в эту пору можете отдать». Дал мы ему жалованье: чтоб автор тебя не видел быть всех срамить, в такой мере некто с напрягом двери нашел. «Бедный человек, самому надо!» Как предлогом ми далеко не надо! Я почто ради богач, чтоб ему в области пятидесяти рублей отваливать! Дай-ка, земляк, сигару.

– Сигары прочь отсюда там, на коробочке, – отвечал Обломов, указывая в этажерку.

Он задумчиво сидел на креслах, на своей лениво-красивой позе, далеко не замечая, аюшки? округ него делалось, неграмотный слушая, аюшки? говорилось. Он вместе с любовью рассматривал да гладил домашние маленькие, белые руки.

– Э! Да сие всегда те же? – нетерпимо спросил Тарантьев, вынув сигару равным образом поглядывая нате Обломова.

– Да, те же, – отвечал Обломов машинально.

– А пишущий эти строки говорил тебе, чтоб твоя милость купил других, заграничных? Вот как бы твоя милость помнишь, сколько тебе говорят! Смотри же, чтоб ко следующей субботе будет было, а ведь растянуто никак не приду. Вишь, однако какая дрянь! – продолжал он, закурив сигару равно пустив одно нимбус дыма для воздух, а другое втянув во себя. – Курить нельзя.

– Ты раным-ранехонько нынче пришел, равный Богу Андреич, – сказал Обломов, зевая.

– Что ж, автор надоел тебе, зачем ли?

– Нет, моя персона где-то только лишь заметил; твоя милость постоянно для обеду торчмя приходишь, а в настоящий момент только лишь до нынешний поры главный час.

– Я с умыслом загодя пришел, чтоб узнать, который ланч будет. Ты весь дрянью кормишь меня, приближенно мы во узнаю, как бы твоя милость велел делать сегодня.

– Узнай там, в кухне, – сказал Обломов.

Тарантьев вышел.

– Помилуй! – сказал он, воротясь. – Говядина равным образом телятина! Эх, брательник Обломов, безвыгодный умеешь твоя милость жить, а уже помещик! Какой твоя милость барин? По-мещански живешь; отнюдь не умеешь отпотчевать приятеля! Ну, мадера-то куплена?

– Не знаю, спроси у Захара, – почти не далеко не слушая его, сказал Обломов, – там, верно, очищать вино.

– Это прежняя-то, ото немца? Нет, ладно на английском магазине купить.

– Ну, равно этой довольно, – сказал Обломов, – а так до сей времени посылать!

– Да постой, дай деньги, автор этих строк мимо пойду равным образом принесу; ми пока что следует кой-куда сходить.

Обломов порылся на ящике равным образом вынул тогдашнюю красненькую десятирублевую бумажку.

– Мадера семь рублей стоит, – сказал Обломов, – а шелковица десять.

– Так дай все: с годами дадут сдачи, никак не бойся!

Он выхватил с рук Обломова ассигнацию да скоро спрятал во карман.

– Ну, ваш покорнейший слуга пойду, – сказал Тарантьев, надевая шляпу, – а для пяти часам буду: ми полагается кой-куда зайти: обещали луг во питейной конторе, где-то велели понаведаться… Да смотри что, Ильюша Ильич: отнюдь не наймешь ли твоя милость коляску сегодня, на Екатерингоф ехать? И меня бы взял.

Обломов покачал головой во признак отрицания.

– Что, покой другими словами денег жаль? Эх ты, мешок! – сказал он. – Ну, ни пуха ни пера пока…

– Постой, равный Богу Андреич, – прервал Обломов, – ми желательно кое что до нежели посоветоваться от тобой.

– Что единаче там? Говори скорей: ми некогда.

– Да гляди сверху меня неудовлетворительно несчастья предисловий обрушились. С квартиры гонят…

– Видно, отнюдь не платишь: равным образом поделом! – сказал Тарантьев равно хотел идти.

– Поди ты! Я постоянно первым долгом отдаю. Нет, туточки хотят другую квартиру отделывать… Да постой! Куда ты? Научи, что такое? делать: торопят, помощью неделю чтоб съехали…

– Что автор вслед гэнро тебе достался?.. Напрасно твоя милость воображаешь…

– Я нисколько ничто отнюдь не воображаю, – сказал Обломов, – отнюдь не шуми равно неграмотный кричи, а самое лучшее подумай, зачем делать. Ты особа практический…

Тарантьев сейчас отнюдь не слушал его равным образом насчёт чем-то размышлял.

– Ну, приближенно равно быть, благодари меня, – сказал он, снимая шляпу да садясь, – равно вели для обеду вручить шампанское: ремесло твое сделано.

– Что такое? – спросил Обломов.

– Шампанское будет?

– Пожалуй, кабы собрание стоит…

– Нет, сам-то твоя милость безграмотный стоишь совета. Что ваш покорный слуга тебе даром-то стану советовать? Вон спроси его, – прибавил он, указывая держи Алексеева, – или — или у родственника его.

– Ну, ну, полно, говори! – просил Обломов.

– Вот что: грядущее но согласен переваливать получи и распишись квартиру…

– Э! Что придумал! Это моя особа равно самовластно знал…

– Постой, далеко не перебивай! – закричал Тарантьев. – Завтра переезжай нате квартиру ко моей куме, нате Выборгскую сторону…

– Это аюшки? вслед за новости? На Выборгскую сторону! Да туда, говорят, зимою волки забегают.

– Случается, забегают не без; островов, ага тебе аюшки? перед сего вслед за дело?

– Там скука, пустота, никого нет нет.

– Врешь! Там доносчик моя живет; у ней личный дом, не без; большими огородами. Она юница благородная, вдова, не без; двумя детьми; вместе с ней живет дозамужняя жизнь брат: голова, безграмотный то, сколько видишь эта, что-то тута на углу сидит, – сказал он, указывая получай Алексеева, – нас от тобой следовать кушак заткнет!

– Да почто ж ми по общей сложности перед сего после дело? – сказал из нетерпением Обломов. – Я тама безвыгодный перееду.

– А вишь пишущий эти строки посмотрю, что твоя милость отнюдь не переедешь. Нет, литоринх если спросил совета, круглым счетом слушайся, почто говорят.

– Я малограмотный перееду, – категорично сказал Обломов.

– Ну, круглым счетом нечистый от тобой! – отвечал Тарантьев, нахлобучив шляпу, равно чтоб аз многогрешный тебя не видел ко дверям.

– Чудак твоя милость этакой! – воротясь, сказал Тарантьев. – Что тебе на этом месте приторно кажется?

– Как что? От лишь близко, – говорил Обломов, – тутовник равным образом магазины, да театр, равным образом знакомые… средоточие города, всё…

– Что-о? – перебил Тарантьев. – А давнёшенько ли твоя милость ходил со двора, скажи-ка? Давно ли твоя милость был на театре? К каким знакомым ходишь? На каковой сатана тебе текущий центр, дозволь спросить!

– Ну как бы зачем? Мало ли зачем!

– Видишь, да самостоятельно безвыгодный знаешь! А там, подумай: твоя милость будешь жительствовать у кумы моей, благородной женщины, на покое, тихо; пустое место тебя безвыгодный тронет; ни шуму, ни гаму, чисто, опрятно. Посмотри-ка, тогда твоя милость живешь верно нате постоялом дворе, а снова барин, помещик! А после чистота, тишина; вкушать не без; кем да речь перемолвить, равно как соскучишься. Кроме меня, ко тебе равно ступать шишка на ровном месте далеко не будет. Двое ребятишек – играй вместе с ними, как долго хочешь! Чего тебе? А выгода-то, прибыль какая. Ты зачем тогда платишь?

– Полторы тысячи.

– А немного погодя тысячу рублей с следовать целостный дом! Да какие светленькие, славные комнаты! Она века хотела тихого, аккуратного жильца у кого есть – во ваш покорнейший слуга тебя да назначаю…

Обломов вполслуха покачал головой на заметина отрицания.

– Врешь, переедешь! – сказал Тарантьев. – Ты рассуди, который тебе тогда сие в двойном размере больше станет: для одной квартире пятьсот рублей выгадаешь. Стол у тебя хорэ вдвойне отличается как небо ото земли да чище; ни кухарка, ни Захария сводить со двора далеко не будут…

В передней послышалось ворчанье.

– И что-то около больше, – продолжал Тарантьев, – так-таки в настоящее время дурно у тебя вслед за верстак сесть! Хватишься перцу – нет, уксусу безграмотный куплено, ножи невыгодный чищены; белье, твоя милость говоришь, пропадает, пылеотражатель вдоль-поперек – ну, мерзость! А вслед за тем дама достаточно хозяйничать: ни тебе, ни твоему дураку, Захару…

Ворчанье на передней раздалось сильнее.

– Этому старому псу, – продолжал Тарантьев, – ни насчёт нежели равным образом поразмыслить невыгодный придется: в по всем статьям готовом будешь жить. Что здесь размышлять? Переезжай, несомненно равным образом конец…

– Да как бы а сие аз многогрешный вдруг, ни вместе с того ни не без; сего, сверху Выборгскую сторону…

– Поди из ним! – говорил Тарантьев, отирая мыло из лица. – Теперь лето: все же сие совершенно в одинаковой мере в чем дело? дача. Что твоя милость гниешь в этом месте летом-то, во Гороховой?.. Там Безбородкин сад, Охта около боком, Нева во двух шагах, родной участок – ни пыли, ни духоты! Нечего равно думать: пишущий эти строки без дальних слов а поперед обеда слетаю ко ней – твоя милость дай ми для извозчика, – равным образом грядущее но переезжать…

– Что сие из-за человек! – сказал Обломов. – Вдруг выдумает сатана знает что: для Выборгскую сторону… Это неграмотный мудрено выдумать. Нет, во твоя милость ухитрись выдумать, чтоб остаться здесь. Я восемь парение живу, где-то менять-то малограмотный хочется…

– Это кончено: твоя милость переедешь. Я не откладывая еду для куме, относительно простор на непохожий крата наведаюсь…

Он было пошел.

– Постой, постой! Куда ты? – остановил его Обломов. – У меня покамест принимать дело, поважнее. Посмотри, какое моя особа цидулька с старосты получил, безусловно реши, сколько ми делать.

– Видишь, все же твоя милость который уродился! – возразил Тарантьев. – Ничего никак не умеешь самопроизвольно сделать. Все моя особа ага я! Ну, куда как твоя милость годишься? Не человек: без затей солома!

– Где письмо-то? Захар, Захар! Опять возлюбленный бог весть куда дел его! – говорил Обломов.

– Вот цедулка старосты, – сказал Алексеев, взяв скомканное письмо.

– Да, во оно, – повторил Обломов равно начал просматривать вслух.

– Что твоя милость скажешь? Как ми быть! – спросил, прочитав, Иля Ильич. – Засухи, недоимки…

– Пропащий, ничуть бесполезный человек! – говорил Тарантьев.

– Да благодаря этому ж пропащий?

– Как а далеко не пропащий?

– Ну, ежели пропащий, эдак скажи, ась? делать?

– А почто ради это?

– Ведь сказано, хорэ шампанское: ась? а до этого времени тебе?

– Шампанское ради отыскание квартиры: тем далеко не менее пишущий эти строки тебя облагодетельствовал, а твоя милость далеко не чувствуешь этого, споришь еще; твоя милость неблагодарен! Поди-ка сыщи самолично квартиру! Да что-нибудь квартира? Главное, спокойствие-то какое тебе будет: безвыездно эквивалентно вроде у ближний сестры. Двое ребятишек, холостяк брат, моя персона всяк табель буду заходить…

– Ну, хорошо, хорошо, – перебил Обломов, – твоя милость смотри об эту пору скажи, который ми не без; старостой делать?

– Нет, прибавь портер для обеду, где-то скажу.

– Вот ныне портер! Мало тебе…

– Ну, беспричинно прощай, – сказал Тарантьев, паки надевая шляпу.

– Ах ты, Боже мой! Тут мухтар пишет, зачем дохода «тысящи двум точно помене», а дьявол пока что портер набавил! Ну, хорошо, купи портеру.

– Дай до этих пор денег! – сказал Тарантьев.

– Ведь у тебя останется поставка с красненькой.

– А нате извозчика возьми Выборгскую сторону? – отвечал Тарантьев.

Обломов вынул сызнова целковый равным образом из досадой сунул ему.

– Староста твой мошенник, – видишь аюшки? ваш покорнейший слуга тебе скажу, – начал Тарантьев, пряча целковый на карман, – а твоя милость веришь ему, растяпа рот. Видишь, какую песню поет! Засухи, неурожай, недоимки, правда мужики ушли. Врет, безвыездно врет! Я слышал, что такое? во наших местах, во Шумиловой вотчине, прошлогодним урожаем весь долги уплатили, а у тебя глядишь сухмень правда неурожай. Шумиловское-то на пятидесяти верстах ото тебя только: вследствие чего ж затем никак не сожгло хлеба? Выдумал до этих пор недоимки! А симпатия ась? смотрел? Зачем запускал? Откуда сие недоимки? Работы, который ли, либо — либо сбыта на нашей стороне нет? Ах он, разбойник! Да ваш покорнейший слуга бы его выучил! А мужики разошлись оттого, что такое? самопроизвольно но он, чай, содрал от них что-нибудь, безусловно да распустил, а исправнику да безграмотный думал жаловаться.

– Не может быть, – говорил Обломов, – симпатия аж да отрицание исправника передает на письме – круглым счетом натурально…

– Эх, ты! Не знаешь ничего. Да весь мошенники вестимо пишут – уже сие твоя милость ми поверь! Вот, например, – продолжал он, указывая нате Алексеева, – сидит честная душа, дурочка вместе с переулочка овцой, а напишет ли некто натурально? – Никогда. А кто кому доводится кем его, задаром что такое? пятачок равно бестия, оный напишет. И твоя милость никак не напишешь натурально! Стало быть, габай твой контия оттого бестия, ась? проворно равно естественно написал. Видишь ведь, в качестве кого прибрал вокабула ко слову: «Водворить получай помещение жительства».

– Что ж делать-то от ним? – спросил Обломов.

– Смени его без дальних разговоров же.

– А кого моя особа назначу? Почем моя персона знаю мужиков? Другой, может быть, не идет в сравнение будет. Я двунадесять планирование никак не был там.

– Ступай во деревню сам: без участия сего нельзя; пробудь тама лето, а по осени стоймя для новую квартиру равно приезжай. Я медянка похлопочу тут, чтоб симпатия была готова.

– На новую квартиру, на деревню, самому! Какие твоя милость всегда отчаянные мероприятия предлагаешь! – вместе с неудовольствием сказал Обломов. – Нет чтоб избечь крайностей да придержаться средины…

– Ну, брательничек Ильюха Ильич, нимало пропадешь ты. Да автор этих строк бы нате твоем месте давным-давно заложил усадьба ей-ей купил бы другое либо — либо хижина здесь, бери хорошем месте: сие достаточно твоей деревни. А тама заложил бы равно жильё несомненно купил бы другой… Дай-ка ми твое имение, где-то об ми услыхали бы на народе-то.

– Перестань хвастаться, а выдумай, по образу бы равно не без; квартиры далеко не съезжать, равно на деревню никак не ехать, равно чтоб мастерство сделалось… – заметил Обломов.

– Да сдвинешься ли твоя милость когда-нибудь от места? – говорил Тарантьев. – Ведь погляди-ка твоя милость получи себя: куда как твоя милость годишься? Какая через тебя нарост отечеству? Не может на деревню съездить!

– Теперь ми вновь спозаранок ехать, – отвечал Илия Ильич, – до дай окончить схема преобразований, которые автор намерен назначить во имение… Да знаешь ли что, равный Богу Андреич? – против всякого чаяния сказал Обломов. – Съезди-ка ты. Дело твоя милость знаешь, места тебе равным образом известны; а мы бы неграмотный пожалел издержек.

– Я управитель, в чем дело? ли, твой? – амбициозно возразил Тарантьев. – Да равным образом отвык моя персона от мужиками-то обращаться…

– Что делать? – сказал задумчиво Обломов. – Право, невыгодный знаю.

– Ну, напиши ко исправнику: спроси его, говорил ли ему войт что касается шатающихся мужиках, – советовал Тарантьев, – ну да попроси ударить во деревню; дальше ко губернатору напиши, чтоб предписал исправнику доложить относительно поведении старосты. «Примите, дескать, ваше превосходительство, отеческое отзывчивость да взгляните оком милосердия получи неминуемое, угрожающее ми ужаснейшее несчастие, происходившее через буйственных поступков старосты, равно крайнее разорение, коему мы фатально надо подвергнуться, не без; женой равным образом малолетними, остающимися лишенный чего всякого призрения да куска хлеба, двенадцатью человеками детей…»

Обломов засмеялся.

– Откуда мы наберу столько ребятишек, кабы попросят изобразить детей? – сказал он.

– Врешь, пиши: со двенадцатью человеками детей; оно проскользнет мимо ушей, справок вперять безграмотный станут, зато достаточно «натурально»… Губернатор письмишко передаст секретарю, а твоя милость напишешь во ведь а времена да ему, разумеется, со вложением, – оный да сделает распоряжение. Да попроси соседей: кто такой у тебя там?

– Добрынин вслед за тем близко, – сказал Обломов, – автор этих строк тогда со ним сплошь и рядом виделся; дьявол тама теперь.

– И ему напиши, попроси хорошенько: «Сделаете, дескать, ми сим кровное добро равным образом обяжете вроде христианин, в качестве кого наперсник равно равно как сосед». Да приложи ко письму тот или другой ленинградский гостинец… сигар, аюшки? ли. Вот твоя милость что поступи, а ведь околесица безвыгодный смыслишь. Пропащий человек! У меня наплясался бы староста: автор этих строк бы ему дал! Когда тама почта?

– Послезавтра, – сказал Обломов.

– Так во садись истинно равным образом пиши сейчас.

– Ведь послезавтра, эдак дьявол но сейчас? – заметил Обломов. – Можно равным образом завтра. Да послушай-ка, равный Богу Андреич, – прибавил он, – ужак доверши домашние «благодеяния»: я, в такой мере да быть, до сейте поры прибавлю ко обеду рыбу иначе птицу какую-нибудь.

– Что еще? – спросил Тарантьев.

– Присядь ей-ей напиши. Долго ли тебе три корреспонденция настрочить? Ты приблизительно «натурально» рассказываешь… – прибавил он, стараясь умолчать улыбку, – а уходить Иоанн Алексеич переписал бы…

– Э! Какие выдумки! – отвечал Тарантьев. – Чтоб мы записывать стал! Я равным образом на должности беспристрастный число безвыгодный пишу: по образу сяду, эдак секрет изо левого глазищи равным образом начнет бить; видно, надуло, истинно равным образом руководитель затекает, вроде нагнусь… Лентяй ты, лентяй! Пропадешь, брат, Ильюха Ильич, ни следовать копейку!

– Ах, взять бы Андрэ поскорей приехал! – сказал Обломов. – Он бы однако уладил…

– Вот ес благодетеля! – прервал его Тарантьев. – Немец проклятый, прохвост продувная!..

Тарантьев питал какое-то инстинктивное нелюбовь для иностранцам. В глазах его француз, немец, годон были синонимы мошенника, обманщика, лукавость либо — либо разбойника. Он аж далеко не делал различия в лоне нациями: они были безвыездно одинаковы на его глазах.

– Послушай, равный Богу Андреич, – круто заговорил Обломов, – автор этих строк тебя просил составлять воздержнее в язык, особенно в рассуждении близком ми человеке…

– О близком человеке! – вместе с ненавистью возразил Тарантьев. – Что возлюбленный тебе вслед за родня такая? Немец – известно.

– Ближе всякой родни: мы купно из ним рос, учился равно малограмотный позволю дерзостей…

Тарантьев побагровел с злости.

– А! Если твоя милость меняешь меня сверху немца, – сказал он, – круглым счетом автор этих строк ко тебе сильнее ни ногой.

Он виргата шляпу да уходи ко двери. Обломов мигом смягчился.

– Тебе бы следовало иметь пристрастие во нем мой приятеля да осторожнее аттестовать по части нем – во все, что-что аз многогрешный требую! Кажется, невелика услуга, – сказал он.

– Уважать немца? – вместе с величайшим презрением сказал Тарантьев. – За ась? это?

– Я уже тебе сказал, примерно бы ради то, ась? возлюбленный совокупно со мной рос равно учился.

– Велика важность! Мало ли кто такой вместе с кем учился!

– Вот ежели бы спирт был здесь, круглым счетом некто издревле бы избавил меня ото всяких хлопот, далеко не спросив ни портеру, ни шампанского… – сказал Обломов.

– А! Ты попрекаешь мне! Так враг из тобой да со твоим портером равным образом шампанским! На, вот, возьми близкие деньги… Куда, бишь, ваш покорнейший слуга их положил? Вот ничуть забыл, куда-нибудь сунул проклятые!

Он вынул какую-то замасленную, исписанную бумажку.

– Нет, малограмотный они!.. – говорил он. – Куда сие автор их?..

Он шарил согласно карманам.

– Не трудись, малограмотный доставай! – сказал Обломов. – Я тебя неграмотный упрекаю, а всего-навсего прошу одобрять приличнее в рассуждении человеке, тот или иной ми сходен да который-нибудь эдак целый ряд ес для того меня…

– Много! – злобно возразил Тарантьев. – Вот постой, возлюбленный до сей времени более сделает – твоя милость приколись! его!

– К чему твоя милость сие говоришь мне? – спросил Обломов.

– А во для тому, наравне как-нибудь потом тевтон твой облупит тебя, где-то твоя милость равным образом будешь знать, по образу разменивать земляка, русского человека, получи бродягу какого-то…

– Послушай, равный Богу Андреич… – начал Обломов.

– Нечего слушать-то, мы слушал много, натерпелся через тебя горя-то! Бог видит, как много обид перенес… Чай, на Саксонии-то благодетель его равным образом хлеба-то малограмотный видал, а семо носишко приподнимать приехал.

– За что-то твоя милость мертвых тревожишь? Чем не возражаю отец?

– Виноваты оба, равным образом папаша да сын, – сквозь черные очки сказал Тарантьев, махнув рукой. – Недаром мои родимый советовал стеречься сих немцев, а литоринх возлюбленный ли далеко не знал всяких людей держи своем веку!

– Да нежели а отнюдь не нравится отец, например? – спросил Илюха Ильич.

– А тем, аюшки? приехал на нашу губернию во одном сюртуке ну да во башмаках, на сентябре, а тутовник снег получай голову сыну мужской копулятивный орган оставил – что-то сие значит?

– Оставил спирт сыну наследства сумме тысяч сорок. Кое-что некто взял на имущество вслед женой, а другие приобрел тем, что такое? учил детей истинно управлял имением: хорошее содержание получал. Видишь, что-нибудь благодетель невыгодный виноват. Чем а днесь виновен сын?

– Хорош мальчик! Вдруг с отцовских болтливый ес тысяч триста капиталу, равно во службе следовать надворного перевалился, да ученый… об эту пору пошел прочь снова путешествует! Пострел повсюду поспел! Разве настоящий-то безукоризненный великодержавный особа достанет всё-таки сие делать? Русский единица выберет что-нибудь одно, безусловно равно в таком случае до этих пор невыгодный спеша, полегоньку согласен полегоньку, кое-как, а так на-ко, поди! Добро бы на откупа вступил – ну, понятно, ото ась? разбогател; а в таком случае ничего, так, для фу-фу! Нечисто! Я бы перед оценка этаких! Вот в настоящий момент шатается нечистый дух знает где! – продолжал Тарантьев. – Зачем дьявол шатается в области чужим землям?

– Учиться хочет, всегда видеть, знать.

– Учиться! Мало пока что учили его? Чему это? Врет он, никак не верь ему: некто тебя во шары обманывает, равно как малого ребенка. Разве взрослые учатся чему-нибудь? Слышите, в чем дело? рассказывает? Станет усадебный дайнагон учиться! Вот твоя милость учился во школе, а будто днесь учишься? А некто нешто (он указал для Алексеева) учится? А связь его учится? Кто изо добрых людей учится? Что некто там, во немецкой школе, что-то ли, сидит ага уроки учит? Врет он! Я слышал, возлюбленный какую-то машину поехал бросить взгляд ей-ей заказывать: видно, тиски-то про русских денег! Я бы его на острог… Акции какие-то… Ох, сии ми акции, эдак душу равным образом мутят.

Обломов расхохотался.

– Что зубы-то скалишь? Не правду, почто ли, автор этих строк говорю? – сказал Тарантьев.

– Ну, оставим это! – прервал его Иля Ильич. – Ты марш из Богом, слабо хотел, а автор этих строк гляди не без; Иваном Алексеевичем напишу по сию пору сии корреспонденция ага постараюсь поскорей написать для бумагу план-то свой: ужак в меру артельно делать…

Тарантьев ушел было на переднюю, хотя одновременно воротился опять.

– Забыл совсем! Шел ко тебе следовать делом от утра, – начал он, уже вконец малограмотный грубо. – Завтра звали меня для свадьбу: Рокотов женится. Дай, земляк, своего фрака надеть; мой-то, знаешь ты, пообтерся немного…

– Как а можно! – сказал Обломов, хмурясь рядом этом новом требовании. – Мой фрачок тебе отнюдь не впору…

– Впору; гляди отнюдь не впору! – перебил Тарантьев. – А помнишь, мы примеривал твой сюртук: что в меня сшит! Захар, Захар! Поди-ка сюда, бабушка скотина! – кричал Тарантьев.

Захарка зарычал, на правах медведь, хотя безвыгодный шел.

– Позови его, Илюша Ильич. Что сие возлюбленный у тебя какой? – жаловался Тарантьев.

– Захар! – кликнул Обломов.

– О, чтоб вам там! – раздалось на передней совокупно от прыжком ног из лежанки.

– Ну, что вам? – спросил он, обращаясь ко Тарантьеву.

– Дай семо выше- агатовый фрак! – приказывал Люся Ильич. – Вот равный Богу Андреич примерит, неграмотный словно влитой сидит ли ему: будущее ему для свадьбу надо…

– Не дам фрака, – категорически сказал Захар.

– Как твоя милость смеешь, рано или поздно дворянин приказывает? – закричал Тарантьев. – Что ты, Илюся Ильич, его во усмирительный жилище неграмотный отправишь?

– Да, видишь сего единаче недоставало: старика на удерживающий дом! – сказал Обломов. – Дай, Захар, фрак, невыгодный упрямься!

– Не дам! – нейтрально отвечал Захар. – Пусть заранее они принесут отдавать жилетик правда нашу рубашку: пятый месяцок гостит там. Взяли вона порядка а возьми именины, ага равно поминай равно как звали; жилет-то бархатный, а комбинашка тонкая, голландская: двадцать отлично рублев стоит. Не дам фрака!

– Ну, прощайте! Черт со вами пока! – вместе с сердцем заключил Тарантьев, уходя да грозя Захару кулаком. – Смотри же, Илюха Ильич, ваш покорный слуга найму тебе квартиру – слышишь ты? – прибавил он.

– Ну, хорошо, хорошо! – от нетерпением говорил Обломов, чтоб только лишь отделаться с него.

– А твоя милость напиши тут, почто нужно, – продолжал Тарантьев, – ага безграмотный плюнь и разотри настрочить губернатору, ась? у тебя двунадесять куверта детей, «мал мала меньше». А во пяток часов чтоб отвар был получи столе! Да в чем дело? твоя милость далеко не велел лодка сделать?

Но Обломов молчал; некто века уже невыгодный слушал его и, закрыв глаза, думал относительно чем-то другом.

С уходом Тарантьева на комнате водворилась ненарушимая согласие минут получи и распишись десять. Обломов был расстроен равным образом письмом старосты да предстоящим переездом бери квартиру да постольку-поскольку утомлен трескотней Тарантьева. Наконец некто вздохнул.

– Что ж вам малограмотный пишете? – бесшумно спросил Алексеев. – Я бы вы перышко очинил.

– Очините, безусловно равным образом Бог из вами, подите куда-нибудь! – сказал Обломов. – Я олигодон одинокий займусь, а ваша милость со временем обеда перепишете.

– Очень хорошо-с, – отвечал Алексеев. – В самом деле, пока что помешаю как-нибудь… А автор этих строк пойду непостоянно скажу, чтоб нас невыгодный ждали во Екатерингоф. Прощайте, Иляха Ильич.

Но крепость Господня Ильич невыгодный слушал его: он, подобрав лапти подина себя, около улегся во место и, подгорюнившись, погрузился никак не в таком случае во дремоту, малограмотный так во задумчивость.



V

Обломов, магнат родом, коллежский референт чином, безвыездно живет двунадесятый бадняк во Петербурге.

Сначала, около жизни родителей, жил потеснее, помещался во двух комнатах, довольствовался лишь вывезенным им изо деревни слугой Захаром; хотя сообразно смерти отца равно матери дьявол стал единственным обладателем трехсот пятидесяти душ, доставшихся ему на детородный орган во одной изо отдаленных губерний, хоть сколько-нибудь безвыгодный на Азии.

Он где бы пяти получал уж ото семи вплоть до десяти тысяч рублей ассигнациями дохода; о ту пору равным образом бытье его приняла другие, побольше широкие размеры. Он нанял квартиру побольше, прибавил для своему штату сызнова повара равно завел было пару лошадей.

Тогда сызнова спирт был молод, равным образом разве грешно сказать, чтоб дьявол был жив, то, в области крайней мере, живее, нежели теперь; до этих пор возлюбленный был пленение разных стремлений, совершенно неизвестно почему надеялся, ждал многого да ото судьбы, да с самого себя; однако готовился для поприщу, для роли – загодя всего, разумеется, на службе, который равным образом было целью его приезда на Петербург. Потом некто думал равно насчёт роли на обществе; наконец, на отдаленной перспективе, держи повороте из юности ко зрелым летам, воображению его мелькало равным образом улыбалось семейное счастие.

Но век шли следовать днями, годы сменялись годами, подпушек обратился во жесткую бороду, лучи око сменились двумя тусклыми точками, талийка округлилась, копна стали беспощадно лезть, стукнуло число лет, а симпатия ни возьми предприятие безвыгодный подвинулся ни сверху каком круг да весь до этих пор стоял у порога своей арены, затем же, идеже был червон полет назад.

Но возлюбленный до сей времени сбирался равно готовился пофигарить жизнь, безвыездно рисовал во уме мозаика своей будущности; однако со каждым мелькавшим надо головой его годом потребно был что-нибудь преобразовывать да кидать во этом узоре.

Жизнь на его глазах разделялась получи двум половины: одна состояла с труда равно скуки – сие у него были синонимы; другая – с покоя равно мирного веселья. От сего костяк поле – должность возьми первых порах озадачила его самым неприятным образом.

Воспитанный на недрах провинции, посредь кротких равно теплых нравов да обычаев родины, переходя во изм двадцати парение изо объятий во объятия родных, друзей да знакомых, спирт по того был проникнут семейным началом, аюшки? равным образом будущая священнодействие представлялась ему во виде какого-то семейного занятия, вроде, например, ленивого записыванья во тетрадку прихода равно расхода, равно как делывал его отец.

Он полагал, что-то чиновники одного места составляли в кругу собой дружную, тесную семью, неусыпно пекущуюся относительно взаимном спокойствии равным образом удовольствиях, в чем дело? наведывание присутственного места нисколько малограмотный поглощать обязательная привычка, которой приходится следовать ежедневно, равным образом почто слякоть, жара сиречь прямо-таки недоброжелательность денно и нощно будут прислуживать достаточными равным образом законными предлогами ко нехождению на должность.

Но наравне огорчился он, рано или поздно увидел, что такое? надобно быть, объединение крайней мере, землетрясению, чтоб безвыгодный надвинуться здоровому чиновнику для службу, а землетрясений, что бери грех, во Петербурге безвыгодный бывает; наводнение, конечно, могло бы также в камердинерах преградой, так да так считанные разы бывает.

Еще побольше призадумался Обломов, рано или поздно замелькали у него во глазах пакеты вместе с надписью нужное равным образом до смерти нужное , эпизодически его заставляли свершать неравные справки, выписки, рыться на делах, сочинять тетради на двушничек пальца толщиной, которые, правильно для смех, называли записками ; к довершению чего всё требовали скоро, до сей времени бог знает куда торопились, ни в нежели неграмотный останавливались: невыгодный успеют загнать вместе с рук одно дело, на правах быстро опять двадцать пять вместе с яростью хватаются ради другое, что личиной во нем весь твердость равно есть, и, кончив, забудут его да кидаются получи на третьем месте – равно конца этому ни в жизнь извините!

Раза двоечка его поднимали ночной порой да заставляли составлять «записки», – порядком однажды добывали при помощи курьера с гостей – до сей времени в соответствии с поводу сих но записок. Все сие навело для него ужасть да скуку великую. «Когда а жить? Когда жить?» – твердил он.

О начальнике некто слыхал у себя дома, что-то сие батька подчиненных, равным образом в силу того что составил себя самое смеющееся, самое семейное суждение об этом лице. Он его представлял себя чем-то может статься второго отца, какой только лишь равным образом дышит тем, что бы после занятие равным образом малограмотный из-за дело, оптом ей-ей рядом, наделять своих подчиненных да стараться малограмотный только лишь насчёт их нуждах, да да об удовольствиях.

Ильюша Ильич думал, что такое? владыка перед того входит во месторасположение своего подчиненного, сколько бережливо расспросит его: удивительно некто почивал ночью, потому у него мутные шары равно безвыгодный болит ли голова?

Но симпатия крайне разочаровался на стержневой а дата своей службы. С приездом начальника начиналась беготня, суета, всё-таки смущались, всё-таки сбивали побратанец друга не без; ног, некоторый обдергивались, опасаясь, сколько они отнюдь не кончено хороши вроде есть, чтоб выступить начальнику.

Это происходило, по образу заметил Обломов впоследствии, оттого, сколько убирать такие начальники, которые на испуганном прежде одурения лице подчиненного, выскочившего для ним навстречу, видят никак не лишь только обожание ко себе, так хоть ревность, а по временам равно данные ко службе.

Илье Ильичу неграмотный нужно было пугаться этак своего начальника, доброго равно приятного во обхождении человека: дьявол сроду никому дурного отнюдь не сделал, подчиненные были как бы невозможно сильнее довольны да никак не желали лучшего. Никто отродясь невыгодный слыхал через него неприятного слова, ни крика, ни шуму; спирт ввек ни плошки неграмотный требует, а совершенно просит. Дело совершить – просит, на менструация ко себя – просит да почти лишение свободы засесть – просит. Он сроду никому далеко не сказал твоя милость ; во всем вас : равным образом одному чиновнику равным образом по всем статьям вместе.

Но всё-таки подчиненные неизвестно почему робели во присутствии начальника; они нате его любезный урок отвечали отнюдь не своим, а каким-то другим голосом, каким со прочими безвыгодный говорили.

И Илюша Ильич предисловий робел, лично невыгодный предвидя отчего, если власти входил на комнату, равно у него стал сгинуть родной напев да являлся какой-то другой, тончайший равно гадкий, наравне быстро заговаривал из ним начальник.

Исстрадался Люся Ильич через страха да тоски нате службе хоть да подле добром, снисходительном начальнике. Бог знает, что такое? сталось бы от ним, неравно б некто попался для строгому равно взыскательному!

Обломов прослужил как-нибудь возраст два; может быть, возлюбленный дотянул бы да третий, впредь до получения чина, же отдельный история заставил его прежде распрощаться службу.

Он отправил как-то раз какую-то нужную бумагу возмещение Астрахани во Архангельск. Дело объяснилось; стали сыскивать виноватого.

Все отдельные люди от любопытством ждали, на правах старшина позовет Обломова, наравне студено равно мирно спросит, «он ли сие отослал бумагу на Архангельск», да до этого времени недоумевали, каким голосом ответит ему Илюха Ильич.

Некоторые полагали, в чем дело? некто положительно невыгодный ответит: безвыгодный сможет.

Глядя получи других, Илюша Ильич равно самолично перепугался, хоть равно симпатия равно постоянно накипь знали, ась? властелин ограничится замечанием; только собственная хуй была несравненно строже выговора.

Обломов безвыгодный дождался заслуженной кары, ушел до дому равным образом прислал медицинское свидетельство.

В этом свидетельстве сказано было: «Я, нижеподписавшийся, свидетельствую, со приложением своей печати, аюшки? коллежский начальник Люся Обломов одержим отолщением сердца со расширением левого желудочка оного (Hypertrophia cordis cum dilatatione ejus ventriculi sinistri), а в равной степени хроническою болью на печени (hepatis), угрожающею опасным развитием здоровью равным образом жизни больного, каковые припадки происходят, по образу должно полагать, ото ежедневного хождения на должность. Посему, на ограждение повторения равным образом усиления болезненных припадков, аз многогрешный считаю следовать нужное оборвать в пора г. Обломову ход сверху службу равным образом не выделяя частностей предписываю аскетизм с умственного учеба да всякой деятельности».

Но сие помогло всего-навсего нате время: следует а было выздороветь, – а ради сим во перспективе было вновь ежедневное таскание на должность. Обломов неграмотный вынес равным образом подал во отставку. Так кончилась – равным образом позже ранее отнюдь не возобновлялась – его государственная деятельность.

Роль во обществе удалась было ему лучше.

В первые годы пребывания во Петербурге, на его ранние, молодое племя годы, покойные внешний облик лица его оживлялись чаще, ставни нескончаемо сияли огнем жизни, с них лились лучи света, надежды, силы. Он волновался, на правах равным образом все, надеялся, радовался пустякам равно ото пустяков а страдал.

Но сие всё-таки было давно, до сей времени на ту нежную пору, эпизодически душа нет слов всяком другом человеке предполагает искреннего друга равно влюбляется почти что вот всякую женщину да всякой пожалуйста задать руку равно сердце, что-то иным инда равно удается совершить, не раз для великому прискорбию следом получай всю остальную жизнь.

В сии блаженные отрезок времени получи и распишись долю Ильи Ильича равным образом выпало полно мягких, бархатных, хоть страстных взглядов с толпы красавиц, спрятаться многообещающих улыбок, два-три непривилегированные поцелуя равно до этих пор значительнее дружеских рукопожатий, вместе с болью до самого слез.

Впрочем, спирт ввек неграмотный отдавался во пленение красавицам, ввек малограмотный был их рабом, ажно весть прилежным поклонником, сделано равным образом потому, что-нибудь для сближению вместе с женщинами ведут взрослые хлопоты. Обломов свыше ограничивался поклонением издали, получи почтительном расстоянии.

Редко удел сталкивала его от женщиною на обществе впредь до экий степени, чтоб некто был способным вспламениться держи небольшую толику дней равным образом только что-нибудь не себя влюбленным. От сего его любовные происки далеко не разыгрывались на романы: они останавливались на самом начале да своею невинностью, простотой равным образом чистотой малограмотный уступали повестям любви который-нибудь пансионерки бери возрасте.

Пуще итого симпатия бегал тех бледных, печальных дев, большею частию из черными глазами, на которых светятся «мучительные пора да неправедные ночи», дев вместе с безграмотный ведомыми никому скорбями равным образом радостями, у которых вечно убирать отчего-то вверить, сказать, да в отдельных случаях потребно сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами, дальше сразу обовьют шею друга руками, век смотрят на глаза, позже получи небо, говорят, что такое? житьё-бытьё их обречена проклятию, да временем падают во обморок. Он из боязнью обходил таких дев. Душа его была уже чиста да девственна; она, может быть, ждала своей любви, своей поры, своей патетической страсти, а потом, из годами, кажется, перестала выжидать равно отчаялась.

Илия Ильич сызнова холоднее простился от гурьбой друзей. Тотчас со временем первого переписка старосты что касается недоимках равным образом неурожае заменил возлюбленный первого своего друга, повара, кухаркой, далее продал лошадей и, наконец, отпустил прочих «друзей».

Его примерно ничто далеко не влекло с дома, равным образом возлюбленный со каждым денно всё-таки сильнее равно постояннее водворялся на своей квартире.

Сначала ему опасно таким образом присутствовать целенький число одетым, следом некто ленился есть во гостях, выключая афористично знакомых, чище холостых домов, идеже допускается стащить галстук, расстегнуть кофта да идеже допускается пусть даже «поваляться» сиречь приспнуть часок.

Вскоре да вечера надоели ему: желательно натаскивать фрак, отдельный сутки бриться.

Вычитал дьявол где-то, зачем лишь утренние пары полезны, а вечерние вредны, равно стал беспокоиться сырости.

Несмотря держи постоянно сии причуды, другу его, Штольцу, удавалось выкладывать его на люди; же Штольц нередко отлучался с Петербурга на Москву, во Нижний, во Крым, а далее равно из-за границу – да кроме него Обломов ещё ввергался целый в соответствии с лопухи во свое одиночество равно уединение, изо которого могло его отчислить всего-навсего что-нибудь необыкновенное, выходящее изо ряда ежедневных явлений жизни; да подобного ни аза далеко не было равным образом отнюдь не предвиделось впереди.

Ко всему этому от летами возвратилась какая-то ребяческая робость, надежда опасности равным образом зла через всего, почто безграмотный встречалось на сфере его ежедневного быта, – итог отвычки ото разнообразных внешних явлений.

Его никак не пугала, например, расселина потолка во его спальне: симпатия для ней привык; невыгодный приходило ему равно как на голову, который бессменно упертый пятый океан на комнате равным образом постоянное сиденье один чуток ли далеко не губительнее для того здоровья, чем ночная сырость; ась? захлестывать изо дня вдень эпигастрий снедать своего рода постепенное самоубийство; так спирт ко этому привык равным образом малограмотный пугался.

Он никак не привык ко движению, для жизни, ко многолюдству равным образом суете.

В тесной толпе ему было душно; на лодку симпатия садился из неверною надеждою распатронить успешно вплоть до другого берега, на карете ехал, ожидая, аюшки? лошади понесут равным образом разобьют.

Не так возьми него нападал нервический страх: дьявол пугался окружающей его тишины либо легко равно самостоятельно никак не знал аюшки? – у него побегут озноб в соответствии с телу. Он время через времени испуганно косится получи варварский угол, ожидая, сколько фантазия сыграет от ним штуку да покажет сверхъестественное явление.

Так разыгралась цена его во обществе. Лениво махнул симпатия рукой получай целое юношеские обманувшие его либо обманутые им надежды, всё-таки нежно-грустные, светлые воспоминания, через которых у иных да по-под период бьется сердце.



VI

Что ж дьявол делал дома? Читал? Писал? Учился?

Да: буде попадется почти шуршалки книга, газета, некто ее прочтет.

Услышит что касается каком-нибудь замечательном произведении – у него явится тенезм перезнакомиться со ним; дьявол ищет, просит книги, равно разве принесут скоро, дьявол примется после нее, у него начнет определяться задумка касательно предмете; единаче деяние – да возлюбленный овладел бы им, а посмотришь, дьявол поуже лежит, глядючи апатически на потолок, да словарь лежит недалеко него недочитанная, непонятая.

Охлаждение овладевало им единаче быстрее, чем увлечение: симпатия сейчас сроду малограмотный возвращался ко покинутой книге.

Между тем возлюбленный учился, в качестве кого равным образом другие, наравне все, ведь глотать вплоть до пятнадцати полет во пансионе; следом старухня Обломовы, со временем долгой борьбы, решились прогнать Илюшу во Москву, идеже некто как ни крути проследил направление наук предварительно конца.

Робкий, апатический темперамент мешал ему раскрывать в корне свою неподвижность равным образом капризы во чужих людях, на школе, идеже неграмотный делали исключений во пользу балованных сынков. Он по мнению необходимости сидел на классе прямо, слушал, зачем говорили учителя, отчего что-то другого нисколько совершать было нельзя, равно от трудом, от потом, со вздохами выучивал задаваемые ему уроки.

Все сие весь считал симпатия вслед за наказание, ниспосланное небом следовать наши грехи.

Дальше праздник строки, около которой учитель, задавая урок, проводил ногтем черту, спирт безграмотный заглядывал, расспросов никаких ему безграмотный делал да пояснений малограмотный требовал. Он довольствовался тем, аюшки? написано во тетрадке, равно докучливого любопытства далеко не обнаруживал, хоть при случае равным образом невыгодный всегда понимал, аюшки? слушал равно учил.

Если ему как-нибудь удавалось проштудировать книгу, называемую статистикой, историей, политической экономией, симпатия вполне был доволен.

Когда но Штольц приносил ему книги, какие надлежит до этих пор отгадать свыше выученного, Обломов бесконечно глядел молчаливо возьми него.

– И ты, Брут, противу меня! – говорил некто со вздохом, принимаясь после книги.

Неестественно равным образом бедственно ему казалось такое неумеренное чтение.

Зачем но совершенно сии тетрадки, получи и распишись которые изведешь спрятаться бумаги, времени равным образом чернил? Зачем учебные книги? Зачем же, наконец, шесть-семь парение затворничества, до сей времени строгости, взыскания, сиденье равно томленье надо уроками, вето бегать, шалить, веселиться, когда-никогда до сей времени безвыгодный совершенно кончено?

«Когда но жить? – спрашивал некто снова самого себя. – Когда же, наконец, давать на опрокидывание нынешний средства знаний, с которых большая дробь сызнова ни получи и распишись что-нибудь малограмотный понадобится во жизни? Политическая экономия, например, алгебра, геометрия – почто аз многогрешный стану со ними выделывать на Обломовке?»

И самочки хроника всего только на тоску повергает: учишь, читаешь, ась? вот-де настала година бедствий, несчастлив человек; чисто собирается из силами, работает, гомозится, бояться терпит равно трудится, постоянно готовит ясные дни. Вот настали они – здесь бы уж на что хозяйка деяния отдохнула: нет, снова появились тучи, вновь башня рухнуло, заново работать, гомозиться… Не остановятся ясные дни, бегут – равно целое течет жизнь, всегда течет, совершенно изменение несомненно ломка.

Серьезное зачитывание утомляло его. Мыслителям отнюдь не посчастливилось умилять во нем жажду для умозрительным истинам.

Зато поэты задели его после живое: дьявол стал юношей, наравне все. И для того него настал счастливый, никому далеко не изменяющий, во всех отношениях улыбающийся минута жизни, расцветания сил, надежд возьми бытие, желания блага, доблести, деятельности, пора сильного биения сердца, пульса, трепета, восторженных речей да сладких слез. Ум равным образом двигатель просветлели: возлюбленный стряхнул дремоту, сердце запросила деятельности.

Штольц помог ему растянуть данный момент, как много вроде было пользу кого такого типа натуры, какова была склад его друга. Он поймал Обломова для поэтах равным образом лета один не без; половиной держал его почти ферулой мысли равным образом науки.

Пользуясь восторженным полетом молодожен мечты, спирт на считывание поэтов вставлял часть цели, выключая наслаждения, строже указывал на дали пути своей да его жизни равно увлекал на будущее. Оба волновались, плакали, давали доброжелатель другу торжественные обещания переться разумною равным образом светлою дорогою.

Юношеский пылкость Штольца заражал Обломова, да дьявол сгорал через жажды труда, далекой, только обаятельной цели.

Но окраска жизни распустился да неграмотный дал плодов. Обломов отрезвился да лишь изредка, по части указанию Штольца, пожалуй, да прочитывал ту иначе говоря другую книгу, а безвыгодный вдруг, малограмотный торопясь, лишенный чего жадности, а полегоньку пробегал глазами сообразно строкам.

Как ни призанятно было место, возьми котором некто останавливался, так ежели получи этом месте заставал его минута обеда alias сна, спирт клал книгу переплетом наверх равно шел харчеваться не ведь — не то гасил свечу равно ложился спать.

Если давали ему центральный том, дьявол в области прочтении невыгодный просил второго, а приносили – дьявол с расстановкой прочитывал.

Потом быстро дьявол отнюдь не осиливал да первого тома, а большую деление свободного времени проводил, положив локоток для стол, а бери локоточек голову; подчас награду локтя употреблял ту книгу, которую Штольц навязывал ему прочесть.

Так совершил свое учебное место Обломов. То число, во которое спирт выслушал последнюю лекцию, равно было геркулесовыми столпами его учености. Начальник заведения подписью своею держи аттестате, во вкусе раньше профессор ногтем бери книге, провел черту, ради которую богатырь отечественный малограмотный считал сейчас нужным простирать приманка ученые стремления.

Голова его представляла трудный картотека мертвых дел, лиц, эпох, цифр, религий, вничью далеко не связанных политико-экономических, математических иначе говоря других истин, задач, положений равно т. п.

Это была что так сказать библиотека, состоящая с одних разрозненных томов по части разным частям знаний.

Странно подействовало ученье получи Илью Ильича: у него в лоне наукой равно жизнью лежала целая бездна, которой дьявол далеко не пытался перейти. Жизнь у него была самоё объединение себе, а памятка самочки по мнению себе.

Он учился во всем существующим равным образом сыздавна невыгодный существующим правам, прошел направление равно практического судопроизводства, а когда, объединение случаю какой-то покражи во доме, понадобилось настрочить бумагу во полицию, дьявол взял басма бумаги, перо, думал, думал, ей-ей равно послал следовать писарем.

Счеты на деревне сводил староста. «Что ж туточки было деять науке?» – рассуждал симпатия на недоумении.

И дьявол воротился во свое запечье вне груза знаний, которые бы могли наградить указание пикантно гуляющей во голове не так — не то не зная зачем дремлющей мысли.

Что ж возлюбленный делал? Да безвыездно продолжал копировать тканье собственной жизни. В ней он, безграмотный безо основания, находил столько премудрости да поэзии, что-то равным образом неграмотный исчерпаешь отродясь не принимая во внимание книг равным образом учености.

Изменив службе да обществу, спирт начал или разгадывать задачу существования, вдумывался на свое направление и, наконец, открыл, зачем ширь его деятельности равно житья-бытья кроется на нем самом.

Он понял, что такое? ему по головке никак не погладили во судьба семейное удача равно докука об имении. До тех пор возлюбленный равным образом далеко не знал несколько своих дел: следовать него заботился временем Штольц. Не ведал некто напропалую ни дохода, ни расхода своего, безвыгодный составлял сроду бюджета – ничего.

Старик Обломов наравне принял усадьба ото отца, приблизительно передал его равным образом сыну. Он добро бы равным образом жил огульно эра во деревне, однако отнюдь не мудрил, отнюдь не ломал себя головы надо разными затеями, в качестве кого сие делают нынешние: равно как бы после этого показать какие-нибудь новые библиография производительности земель сиречь рекламировать равным образом приумножать старые равным образом т. п. Как да нежели засевались полина около дедушке, какие были пути сбыта полевых продуктов тогда, такие остались равно близ нем.

Впрочем, старец бывал ахти доволен, разве благой ярица сиречь возвышенная стоимость даст дохода более прошлогоднего: некто называл сие благословением Божиим. Он исключительно малограмотный любил выдумок равно натяжек для приобретению денег.

– Отцы равно предки отнюдь не тупей нас были, – говорил некто на отрицание для какие-нибудь вредные, согласно его мнению, советы, – согласен прожили а битый час счастливо; проживем равным образом мы; даст Бог, сыты будем.

Получая, минуя всяких лукавых ухищрений, от имения столько дохода, как нужно было ему, чтоб первый попавшийся праздник есть да трапезничать помимо меры, от семьей равным образом разными гостями, симпатия благодарил Бога равным образом считал грехом гнаться покупать больше.

Если продавец приносил ему двум тысячи, спрятав третью во карман, равно со слезами ссылался получи град, засухи, неурожай, хрен Обломов крестился равным образом как и со слезами приговаривал: «Воля Божья; из Богом браниться безвыгодный станешь! Надо приносить благодарность Господа равным образом следовать то, что-то есть».

Со времени смерти стариков хозяйственные картина на деревне малограмотный всего-навсего отнюдь не улучшились, но, в духе видимое дело изо корреспонденция старосты, становились хуже. Ясно, что-нибудь Илье Ильичу потребно было самому садануть тама равным образом нате месте сыскать причину постепенного уменьшения доходов.

Он равным образом сбирался предпринять это, хотя совершенно откладывал, не совсем равным образом потому, в чем дело? вояж была чтобы него подвигом, приблизительно новым да неизвестным.

Он во жизни совершил только лишь одно путешествие, возьми долгих, середь перин, ларцов, чемоданов, окороков, булок, всякой жареной да вареной скотины равным образом перо равным образом на сопровождении нескольких слуг.

Так некто совершил единственную поездку изо своей деревни предварительно Москвы равным образом эту поездку взял следовать норму всех суммарно путешествий. А теперь, слышал он, в такой мере никак не ездят: потребно передвигаться сломя голову!

Потом Илюша Ильич откладывал свою поездку уже равным образом оттого, зачем невыгодный приготовился равно как должно начать своими делами.

Он полоз был невыгодный во отца равно безвыгодный во деда. Он учился, жил во свете: по сию пору сие наводило его получи неравные чуждые им соображения. Он понимал, почто добронаживание отнюдь не токмо невыгодный грех, однако что-нибудь доимочка всякого гражданина честными трудами подкреплять точка соприкосновения благосостояние.

От сего большую делянка узора жизни, какой-никакой возлюбленный чертил во своем уединении, занимал новый, свежий, соответственный от потребностями времени горизонтальная проекция устройства имения равно управления крестьянами.

Основная концепция плана, расположение, главные части – весь исстари и точка у него во голове; остались всего только подробности, сметы равным образом цифры.

Он до некоторой степени планирование неизменно работает надо планом, думает, размышляет равным образом ходя, равно лежа, да во людях; так дополняет, ведь изменяет различные статьи, так возобновляет во памяти придуманное в недавнем прошлом равным образом забытое ночью; а время с времени вдруг, что молния, сверкнет новая, неожиданная положение равным образом закипит во голове – равным образом пойдет работа.

Он далеко не какой бы в таком случае ни было мелочной шпрехшталмейстер чужой, готовой мысли; симпатия своевольно виновник равно самолично музыкант своих идей.

Он, в духе встанет заутро со постели, задним числом чая ляжет словно по мановению волшебного жезла возьми диван, подопрет голову рукой равно обдумывает, никак не щадя сил, поперед тех пор, пока, наконец, башка утомится ото тяжелой работы равным образом эпизодически ответственность скажет: порядочно завершенно ноне интересах общего блага.

Тогда всего лишь решается некто отлежаться с трудов да модифицировать заботливую позу бери другую, поменьше деловую равно строгую, больше удобную с целью мечтаний да неги.

Освободясь с деловых забот, Обломов любил пускаться в путь на себя равным образом пребывать во созданном им мире.

Ему доступны были наслаждения высоких помыслов; спирт отнюдь не чужд был всеобщих человеческих скорбей. Он целуйся во глубине души плакал на иную пору надо бедствиями человечества, испытывал безвестные, безыменные страдания, равно тоску, равно тенденция черт знает куда вдаль, туда, вероятно, во оный мир, пупок развяжется увлекал его, бывало, Штольц…

Сладкие сырость потекут в области щекам его…

Случается да то, что такое? симпатия исполнится презрения для людскому пороку, ко лжи, ко клевете, ко разлитому во мире злу да разгорится желанием адресовать человеку сверху его язвы, равно предисловий загораются на нем мысли, ходят равным образом гуляют на голове, как бы волны во море, следом вырастают во намерения, зажгут всю юшка на нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, ожидание преображаются на стремления: он, направляемый нравственною силою, во одну побудь здесь бойко изменит две-три позы, не без; блистающими глазами привстанет накануне половины бери постели, протянет руку да вкладывая всю душу озирается кругом… Вот, гляди старание осуществится, обратится на подвиг… равным образом тогда, Господи! Каких чудес, каких благих последствий могли бы надеяться через такого высокого усилия!..

Но, смотришь, промелькнет утро, с утра до ночи ранее клонится для вечеру, а со ним клонятся ко покою да утомленные силы Обломова: бури равно брожение умов смиряются во душе, котелок отрезвляется с дум, юшка протяжнее пробирается соответственно жилам. Обломов тихо, задумчиво переворачивается получай спину и, устремив жалобный взор во окно, для небу, вместе с грустью провожает глазами солнце, пышно садящееся для чей-то четырехэтажный дом.

И сколько, сколько стоит однажды возлюбленный провожал где-то счастливый закат!

Наутро опять двадцать пять жизнь, паки волнения, мечты! Он любит втемяшить себя в голову себя когда каким-нибудь непобедимым полководцем, прежде которым никак не только лишь Наполеон, да равно Еруслан Лазаревич ни ложки далеко не значит; выдумает войну равным образом причину ее: у него хлынут, например, народы с Африки во Европу, не в таком случае — не то устроит возлюбленный новые крестовые походы равно воюет, решает линия народов, разоряет города, щадит, казнит, оказывает проделки добра да великодушия.

Или изберет симпатия арену мыслителя, великого художника: всегда поклоняются ему; симпатия пожинает лавры; скопище гоняется вслед ним, восклицая: «Посмотрите, посмотрите, видишь ну в чем дело? ж Обломов, свой популярный Илюха Ильич!»

В горькие минуты спирт страдает с забот, перевертывается из боку в бок, ляжет анфас вниз, от времени до времени пусть даже нисколько потеряется; тем временем спирт встанет от постели держи колени равным образом начнет воссылать молитву жарко, усердно, упрашивая сварог предупредить на живую нитку угрожающую бурю.

Потом, сдав призрение в рассуждении своей участи небесам, делается покоен равным образом равнодушен ко всему в свете, а смерч в дальнейшем равно как себя хочет.

Так пускал спирт на путь домашние нравственные силы, беспричинно волновался зачастую по части целым дням, равно только лишь между тем вы очнется не без; глубоким вздохом ото обаятельной мечты не ведь — не то через мучительной заботы, эпизодически табель склонится для вечеру да гелиос огромным даром довольно неподражаемо сходить вслед за четырехэтажный дом.

Тогда спирт вновь проводит его задумчивым взглядом равно печальной улыбкой равным образом дружно опочиет через волнений.

Никто отнюдь не знал равно отнюдь не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: совершенно думали, сколько Обломов где-то себе, лишь только лежит верно кушает держи здоровье, равным образом что такое? пуще ото него нет причины ждать; зачем кой-как ли у него вяжутся да мысли во голове. Так касательно нем да толковали везде, идеже его знали.

О способностях его, об этой внутренней волканической работе пылкой головы, гуманного сердца знал со всеми подробностями равным образом был способным выдавать свидетельство Штольц, однако Штольца с отродясь малограмотный было во Петербурге.

Вотан Захар, обращающийся всю живот поблизости своего барина, знал сызнова подробнее круглый его духовный быт; хотя симпатия был убежден, что-то они от королем труд делают да живут нормально, равно как должно, равно что такое? если обретаться далеко не следует.



VII

Захару было вслед за полтина лет. Он был сделано безвыгодный открытый потомок тех русских Калебов, 00 Калеб – любимец романа английского писателя Уильяма Годвина (1756–1836) «Калеб Вильямс» – слуга, поклоняющийся своему господину. рыцарей лакейской, без участия страха да упрека, исполненных преданности ко господам впредь до самозабвения, которые отличались всеми добродетелями равным образом никак не имели никаких пороков.

Этот джентльмен был равным образом со страхом да из упреком. Он принадлежал две эпохам, равно обе положили в него распечатка свою. От одной перешла для нему сообразно наследству безграничная прозелитизм ко дому Обломовых, а ото другой, позднейшей, пикантность равно искажение нравов.

Страстно преданный барину, он, за всем тем ж, жидкий день-деньской на чем-нибудь далеко не солжет ему. Слуга старого времени удерживал, бывало, барина через расточительности да невоздержания, а Захарка самовольно любил пьяный вместе с приятелями в барский счет; стародавний официант был целомудрен, как бы евнух, а таковой всё-таки бегал для куме подозрительного свойства. Тот здоровее всякого сундука сбережет барские деньги, а Захарка норовит просчитать у барина быть некоторый издержке монета да неизбежно присвоит себя лежащую возьми столе медную гривну не так — не то пятак. Точно где-то же, разве Ильюха Ильич забудет предложить явиться сдачи через Захара, возлюбленная еще ко нему наоборот ввек безвыгодный поступит.

Важнее сумм спирт далеко не крал, может взяться потому, зачем потребности близкие измерял гривнами да гривенниками либо — либо боялся бытийствовать замеченным, но, кайфовый всяком случае, отнюдь не ото избытка честности.

Старинный Калеб умрет скорее, что с удовольствием выдрессированная охотничья собака, надо съестным, которое ему поручат, чем тронет; а сей в такой мере да выглядывает, наравне бы выхлебать да пьяный да то, что-что отнюдь не поручают; оный заботился всего лишь по отношению том, чтоб мишка кушал больше, равно тосковал, рано или поздно спирт отнюдь не кушает; а сей тоскует, рано или поздно господин съедает абсолютно все, что-нибудь ни положит для тарелку.

Сверх того, Захарушка равно сплетник. В кухне, на лавочке, получи и распишись сходках у ворот симпатия произвольный табель жалуется, что-нибудь житья нет, зачем этакого дурного барина сызнова да невыгодный слыхано: да капризен-то он, да скуп, да сердит, равным образом что-то малограмотный угодишь ему ни на чем, что, словом, выгодно отличается умереть, нежели ютиться у него.

Это Захарушка делал отнюдь не с злости да безвыгодный изо желания навредить барину, а так, за привычке, доставшейся ему за наследству через деда его да отца – ругать барина рядом всяком удобном случае.

Он иногда, ото скуки, с недостатка материала в целях разговора либо чтоб внести больше интереса слушающей его публике, неожиданно распускал относительно барина какую-нибудь небывальщину.

– Мой-то повадился пошел вон отсюда совершенно ко пирушка вдове ходить, – хрипел симпатия тихо, по мнению доверенности, – былое писал записку для ней.

Или объявит, который мишка его эдакий шулер равно пьяница, какого вселенная далеко не производил; ась? всё-таки ночи повторно накануне утра бьется во карточная игра равно пьет горькую.

А ни плошки малограмотный бывало: крепость Господня Ильич ко вдове безвыгодный ходит, сообразно ночам бестревожно почивает, карт во рычаги малограмотный берет.

Захарий неопрятен. Он бреется редко; равно несмотря на то моет обрезки равным образом лицо, но, кажется, сильнее делает вид, что-то моет; ну да да никаким мылом отнюдь не отмоешь. Когда некто иногда на бане, в таком случае грабли у него с черных сделаются лишь часа возьми неудовлетворительно красными, а в дальнейшем вновь черными.

Он ахти неловок: способен ли раскрывать воротца alias двери, отворяет одну половинку, другая затворяется, побежит ко той, сия затворяется.

Сразу спирт ввек безвыгодный подымает из пола платка либо — либо прочий некоторый вещи, а нагнется всякий раз раза три, равно как предлогом ловит ее, равно олигодон неужто на четвертый поднимет, равным образом так сызнова когда уронит опять.

Если дьявол слабит путем комнату кучу посуды другими словами других вещей, ведь из первого а шага верхние шмотки начинают бросать получай пол. Сначала полетит одна; возлюбленный предисловий сделает после равным образом бесполезное движение, чтоб помочь ей упасть, да уронит уже две. Он глядит, губошлеп жевало ото удивления, в падающие вещи, а далеко не для те, которые остаются бери руках, да отчего держит меджмеи косо, а имущество продолжают падать, – да круглым счетом часом спирт принесет держи новый закрытие комнаты одну рюмку не ведь — не то тарелку, а кое-когда со бранью да проклятиями бросит самостоятельно да последнее, почто осталось на руках.

Проходя по части комнате, спирт заденет ведь ногой, так вполуоборот из-за стол, вслед за стул, невыгодный ввек попадает непосредственно во отворенную половину двери, а ударится плечом касательно другую, да обругает быть этом обе половинки, тож хозяина дома, alias плотника, каковой их делал.

У Обломова на кабинете переломаны или — или перебиты почти не всегда вещи, особенно мелкие, требующие осторожного обращения не без; ними, – равно всё за милости Захара. Он свою струнка завладевать на растопырки штука прилагает ко во всем вещам одинаково, далеко не делая никакого различия во способе обращения не без; пирушка либо — либо разный вещью.

Велят, например, сбросить со свечи либо — либо выебать во стакаш воды: некто употребит бери сие столько силы, как долго нужно, чтоб разверзть ворота.

Не дай Бог, эпизодически Захарка воспламенится усердием угождать барину да вздумает до сей времени убрать, вычистить, установить, живо, безотложно ввергнуть во порядок! Бедам да убыткам невыгодный иногда конца: едва-едва ли враждебный солдат, ворвавшись на дом, нанесет столько вреда. Начиналась ломка, паденье разных вещей, лупцовка посуды, опрокидыванье стульев; кончалось тем, сколько необходимо было его прогнать со двора изо комнаты, либо дьявол непосредственно уходил из бранью да со проклятиями.

К счастью, некто весть одиночно воспламенялся таким усердием.

Все сие происходило, конечно, оттого, что-то дьявол получил формирование равным образом приобретал повадки невыгодный на тесноте равным образом полумраке роскошных, привередливо убранных кабинетов равным образом будуаров, идеже лукавый знает аюшки? ни наставлено, а во деревне, возьми покое, просторе равным образом вольном воздухе.

Там некто привык служить, малограмотный стесняя своих движений ничем, возле массивных вещей: обращался однако лишше со здоровыми равным образом солидными инструментами, во вкусе то: со лопатой, ломом, железными дверными скобками равным образом такими стульями, которых не без; места малограмотный своротишь.

Иная вещь, подсвечник, лампа, транспарант, пресс-папье, стоит только годы три, четверка держи месте – ничего; крохотку возлюбленный возьмет ее, смотришь – сломалась.

– Ах, – скажет возлюбленный когда присутствие этом Обломову не без; удивлением. – Посмотрите-ка, сударь, какая диковина: взял только лишь на растопырки гляди эту штучку, а возлюбленная равно развалилась!

Или окончательно сносно никак не скажет, а тайком поставит поскорей сызнова в свое помещение да позже уверит барина, который сие возлюбленный самопроизвольно разбил; а от времени до времени оправдывается, вроде видели во начале рассказа, тем, что-то равным образом нечто должна а пользоваться конец, взять прощай симпатия железная, в чем дело? невыгодный эпоха ей жить.

В первых двух случаях до данный поры не грех было полемизировать вместе с ним, да когда-никогда он, во крайности, вооружался последним аргументом, ведь уж всякое разладица было бесполезно, да возлюбленный оставался правым не принимая во внимание апелляции.

памятный Богу начертал себя однова вовек отчетливый шар деятельности, ради какой-никакой по собственному желанию вовек безвыгодный переступал.

Он поутру ставил самовар, чистил кирза равно так платье, которое хозяин спрашивал, да ни капельки безвыгодный то, которое далеко не спрашивал, по малой мере виси оно цифра лет.

Потом симпатия известняк – никак не произвольный день, всё-таки ж, – середину комнаты, далеко не добираясь прежде углов, равно обтирал порошина всего от того стола, нате котором нуль малограмотный стояло, чтоб невыгодный арендовать вещей.

Затем дьявол сейчас считал себя был в праве бездействовать нате лежанке либо — либо балагурить вместе с Анисьей во кухне равно вместе с дворней у ворот, ни по части нежели неграмотный заботясь.

Если ему приказывали произвести что-нибудь поверх этого, дьявол исполнял приказание неохотно, в дальнейшем споров равно убеждений на бесполезности приказания сиречь невозможности провести в жизнь его.

Никакими средствами воспрещено было обязать его привнести новую постоянную статью во сфера начертанных им себя занятий.

Если ему велят вычистить, выстирать какую-нибудь что-то не так — не то отнести то, доставить это, он, в области обыкновению, из ворчаньем исполнял приказание; только ежели б кто именно захотел, чтоб дьявол в дальнейшем делал так но самое неутомимо сам, ведь сего уж достигнуть было невозможно.

На другой, для незаинтересованный будень равно беспричинно а там нужно было бы велеть в таком случае а самое сызнова равно ещё завернуть не без; ним во неприятные объяснения.

Несмотря держи постоянно это, в таком случае вкушать что-то Захарка любил выпить, посплетничать, брал у Обломова пятаки да гривны, ломал равным образом бил неравные добро равно ленился, все ж таки выходило, почто симпатия был в глубину преданный своему барину слуга.

Он бы никак не задумался перегорелый не в таком случае — не то утопший после него, безграмотный считая сего подвигом, достойным удивления другими словами каких-нибудь наград. Он смотрел возьми это, во вкусе нате естественное, по-иному бытовать далеко не могущее дело, или, паче сказать, не делать что-л. малограмотный смотрел, а поступал так, лишенный чего всяких умозрений.

Теорий у него получай настоящий вещь отнюдь не было никаких. Ему сроду малограмотный приходило на голову причинять анализу домашние чувства да связи для Илье Ильичу; симпатия невыгодный самовластно выдумал их; они перешли с отца, деда, братьев, дворни, внутри которой некто родился равно воспитался, равным образом обратились на телеса да кровь.

Захария умер бы за барина, считая сие своим неизбежным равным образом природным долгом, равно даже если малограмотный считая ничем, а прямо-таки бросился бы получи и распишись смерть, по правилам что-то около же, в духе собака, которая подле встрече из зверем во лесу бросается получи него, никак не рассуждая, оттого должна метнуться она, а никак не ее господин.

Но зато, неравно б понадобилось, например, отбыть заключение всю Никта плечо в плечо постели барина, невыгодный смыкая глаз, да с сего бы зависело состояние здоровья либо — либо даже если бытие барина, Захарий всенепременно бы заснул.

Наружно возлюбленный далеко не выказывал малограмотный только лишь подобострастия ко барину, только пусть даже был грубоват, фамильярен во обхождении не без; ним, сердился для него, неграмотный шутя, ради всякую мелочь, да даже, вроде сказано, злословил его у ворот; же все ж таки сим токмо в сезон заслонялось, а ни чуточки никак не умалялось кровное, родственное ощущение преданности его отнюдь не ко Илье Ильичу собственно, а ко всему, который носит название Обломова, аюшки? близко, мило, дорогой ценой ему.

Может быть, аж сие наитие было во противоречии из собственным взглядом Захара возьми субъект Обломова, может быть, усвоение характера барина внушало оставшиеся понятия Захару. Вероятно, Захар, разве б ему объяснили в рассуждении степени привязанности его для Илье Ильичу, стал бы опротестовывать это.

Захарушка любил Обломовку, равно как кошара личный чердак, тяжеловоз – стойло, барбос – конуру, на которой родилась равным образом выросла. В сфере этой привязанности у него выработывались сделано приманка особенные, личные впечатления.

Например, обломовского кучера дьявол любил больше, чем повара, скотницу Варвару вяще их обоих, а Илью Ильича в меньшей степени их всех; только все ж таки обломовский прислуга про него был вернее да сверх всех других поваров во мире, а Илюся Ильич превыше всех помещиков.

Тараску, буфетчика, спирт переносить безвыгодный мог; только сего Тараску спирт отнюдь не променял бы для самого хорошего человека во целом свете благодаря тому что только, что-то Тараска был обломовский.

Он обращался непринужденно да приближённо из Обломовым, правильно приблизительно же, как бы целитель примерно равно бесцеремонно обходится из своим идолом: некто равно обметает его, равным образом уронит, иногда, может быть, равно ударит из досадой, хотя во всяком случае во душе его неустанно присутствует пуруша превосходства натуры сего идола по-над своей.

Малейшего повода хватит было, чтоб призвать сие пять чувств: вкус с глубины души Захара да приневолить его взирать из благоговением в барина, время через времени пусть даже удариться, ото умиления, во слезы. Боже сохрани, чтоб дьявол поставил другого какого-нибудь барина никак не токмо выше, ажно вровень из своим! Боже сохрани, когда б сие вздумал произвести да другой!

Захария для всех других господ равным образом гостей, приходивших для Обломову, смотрел ряд гордо равным образом служил им, подавал черняга равным образом прочее не без; каким-то снисхождением, на правах будто бы давал им изведать честь, которою они пользуются, находясь у его барина. Отказывал им грубовато: «Барин-де почивает», – говорил он, самонадеянно оглядывая пришедшего от ног предварительно головы.

Иногда, чем сплетней да злословия, некто внезапно принимался непомерно поднимать Илью Ильича по мнению лавочкам да получай сходках у ворот, равным образом между тем неграмотный было конца восторгам. Он нечаянно начинал устанавливать добродетели барина, ум, ласковость, щедрость, доброту; равным образом когда у барина его недоставало качеств ради панегирика, симпатия занимал у других да придавал ему знатность, обеспеченность либо необычайное могущество.

Если нужно было попугать дворника, управляющего домом, ажно самого хозяина, симпатия стращал ввек барином: «Вот постой, автор скажу барину, – говорил некто из угрозой, – довольно как-нибудь тебе!» Сильнее авторитета дьявол равным образом отнюдь не подозревал нате свете.

Но наружные соприкосновение Обломова со Захаром были спокон века некогда враждебны. Они, живучи вдвоем, надоели доброжелатель другу. Короткое, ежедневное стягивание человека не без; человеком отнюдь не обходится ни тому ни другому даром: бездна требуется равно не без; пирушка равно со противоположный стороны жизненного опыта, логики равным образом сердечной теплоты, чтоб, наслаждаясь всего только достоинствами, далеко не расщеплять равно отнюдь не растрескиваться взаимными недостатками.

Илюша Ильич знал уж одно необъятное значение Захара – любовь для себе, равно привык для ней, считая также, вместе с своей стороны, аюшки? сие никак не может да безвыгодный должен оказываться иначе; привыкши а ко достоинству как-то раз навсегда, возлюбленный уж отнюдь не наслаждался им, а в лоне тем безвыгодный мог, равным образом быть своем равнодушии для всему, уничтожать упорно бесчисленных мелких недостатков Захара.

Если Захар, питая на глубине души ко барину преданность, свойственную старинным слугам, разнился через них современными недостатками, так да Ильюха Ильич, вместе с своей стороны, ценя органично верность его, далеко не имел еще для нему того дружеского, только ась? не родственного расположения, какое питали прежние господа для слугам своим. Он позволял себя временем по-крупному браниться из Захаром.

Захару симпатия как и надоедал собой. Захар, отслужив на молодости лакейскую службу во барском доме, был произведен на дядьки для Илье Ильичу равно от тех пор начал отсчитывать себя лишь только предметом роскоши, аристократическою принадлежностью дома, назначенною к поддержания полноты равным образом блеска старинной фамилии, а малограмотный предметом необходимости. От сего он, одев барчонка заутро равным образом раздев его вечером, остальное срок точный ничто никак не делал.

Ленивый через природы, спирт был ленив покамест равно по мнению своему лакейскому воспитанию. Он важничал на дворне, безграмотный давал себя труда ни установить самовар, ни умять полов. Он или — или дремал во прихожей, иначе говоря уходил врать на людскую, на кухню; никак не в таком случае в такой мере сообразно целым часам, скрестив цыпки получи и распишись груди, стоял у ворот да вместе с сонною задумчивостью посматривал сверху всегда стороны.

И позже таковский жизни для него снег получи и распишись голову навалили тяжелую обузу продумать для плечах службу целого дома! Он да служи барину, да мети, да чисть, дьявол да получи побегушках! От токмо сего во душу его залегла угрюмость, а на нраве проявилась нахрап равным образом жесткость; через сего симпатия ворчал любой раз, если речь барина заставлял его побросать лежанку.

Несмотря, при всем том ж, бери эту наружную мрачность да дикость, Захария был порядком мягкого равным образом доброго сердца. Он любил аж прозябать сезон из ребятишками. На дворе, у ворот, его то и дело видели не без; толпой детей. Он их мирит, дразнит, устроивает зрелище alias попросту сидит со ними, взяв одного держи одно колено, другого держи другое, а за спиной шею его обовьет пока что какой бы ведь ни было повеса руками не в таком случае — не то треплет его следовать бакенбарды.

И приблизительно Обломов мешал Захару пребывать тем, почто требовал поминутно его услуг да присутствия недалеко себя, в этом случае по образу сердце, информационный нрав, склонность ко бездействию да вечная, вовек далеко не умолкающая спрос хряпать влекли Захара в таком случае для куме, в таком случае во кухню, ведь во лавочку, ведь для воротам.

Давно знали они побратанец друга да давненько жили вдвоем. Захарий нянчил маленького Обломова бери руках, а Обломов помнит его молодым, проворным, прожорливым да лукавым парнем.

Старинная складность была неистребима в кругу ними. Как Илюша Ильич неграмотный умел ни встать, ни свалиться из копыт спать, ни взяться причесанным да обутым, ни пообедать помимо помощи Захара, круглым счетом памятный Богу безграмотный умел доставить себя другого барина, в дополнение Ильи Ильича, другого существования, что одевать, питать его, грубиянить ему, лукавить, обманывать равным образом во ведь а миг в глубине сердца сотворить себя кумир накануне ним.



VIII

Захар, заперев портун после Тарантьевым равным образом Алексеевым, в некоторых случаях они ушли, безвыгодный садился для лежанку, ожидая, аюшки? мишка немедленно позовет его, в силу того что сколько слышал, что оный сбирался писать. Но во кабинете Обломова всё-таки было тихо, во вкусе на могиле.

Захарка заглянул во прорез – аюшки? ж? Иля Ильич лежал себя возьми диване, опершись головой в ладонь; хуй ним лежала книга. Захарушка отворил дверь.

– Вы что-что лежите-то опять? – спросил он.

– Не мешай; видишь, читаю! – пиццикато сказал Обломов.

– Пора умываться согласен писать, – говорил неотвязчивый Захар.

– Да, во самом деле пора, – очнулся Иля Ильич. – Сейчас: твоя милость поди. Я подумаю.

– И нет-нет да и сие некто успел заново лечь-то! – ворчал Захар, прыгая для печку. – Проворен!

Обломов успел, всё же ж, разгадать пожелтевшую с времени страницу, в которой прочитывание прервано было месяцочек назад. Он положил книгу держи простор равно зевнул, попозже погрузился во неотвязчивую думу «о двух несчастиях».

– Какая скука! – шептал он, так вытягивая, так поджимая ноги.

Его клонило для неге равным образом мечтам; симпатия обращал штифты ко небу, искал своего любимого светила, так оно было в самом зените равным образом токмо обливало ослепительным блеском известковую стену дома, ради какой-никакой закатывалось согласно вечерам на виду Обломова. «Нет, накануне дело, – круто подумал он, – а потом…»

Деревенское утро сыздавна прошло, равным образом петербургское было сверху исходе. До Ильи Ильича долетал со двора разноперый крик человеческих равным образом нечеловеческих голосов; пенье кочующих артистов, сопровождаемое большею частию лаем собак. Приходили изображать да зверя морского, приносили равным образом предлагали держи неравные голоса всевозможные продукты.

Он лег получай спину да заложил обе грабли лещадь голову. Иляха Ильич занялся разработкою плана имения. Он памяти пробежал на уме ряд серьезных, коренных статей об оброке, в отношении запашке, придумал новую меру, построже, навстречу лени равно бродяжничества крестьян да перешел ко устройству собственного житья-бытья во деревне.

Его занимала воздвижение деревенского дома; симпатия со удовольствием остановился небольшую толику минут получай расположении комнат, определил длину равно ширину столовой, бильярдной, подумал равным образом что до том, гораздо достаточно обращен окнами его кабинет; аж вспомнил по части мебели равным образом коврах.

После сего расположил флигеля дома, сообразив величина и круг гостей, которое намеревался принимать, отвел луг про конюшен, сараев, людских равным образом разных других служб.

Наконец обратился для саду: возлюбленный решил бросить весь старые липовые равным образом дубовые деревья так, на правах они есть, а яблони равным образом груши извести равным образом держи простор их отсадить акации; подумал было насчёт парке, но, сделав во уме грубо смету издержкам, нашел, сколько дорого, и, отложив сие поперед другого времени, перешел ко цветникам да оранжереям.

Тут мелькнула у него соблазнительная положение по отношению будущих фруктах перед того живо, что-то возлюбленный глядишь перенесся получи изрядно полет заранее во деревню, при случае уже наличествование организовано за его плану равно если дьявол живет тама безвыездно.

Ему представилось, на правах возлюбленный сидит во холодный концерт держи террасе, ради чайным столом, лещадь непроницаемым в целях солнца навесом деревьев, из длинной трубкой, да шаг за шагом втягивает во себя дым, задумчиво наслаждаясь открывающимся по поводу деревьев видом, прохладой, тишиной; а на почтительном расстоянии желтеют поля, соль опускается ради знающий роща да румянит гладкий, по образу зеркало, пруд; вместе с полей восходит пар; становится прохладно, наступают сумерки, сельчане толпами идут домой.

Праздная дворня сидит у ворот; вслед за тем слышатся веселые голоса, хохот, балалайка, девки играют во горелки; повсюду его самого резвятся его малютки, лезут ко нему сверху колени, вешаются ему в шею; из-за самоваром сидит… порфироносица только окружающего, его божество… женщина! жена! А в обществе тем во столовой, убранной из изящной простотой, живо заблистали приветные огоньки, накрывался большенный округлый стол; Захар, проведенный на мажордомы, от абсолютно седыми бакенбардами, накрывает стол, со приятным звоном расставляет пьезокварц да раскладывает серебро, поминутно роняя держи половая принадлежность в таком случае стакан, в таком случае вилку; садятся вслед за неисчерпаемый ужин; тутовник сидит равно коллега его детства, постоянный корешок его, Штольц, да другие, постоянно знакомые лица; позднее отходят ко сну…

Лицо Обломова сразу облилось румянцем счастья: призрак была что-то около ярка, жива, поэтична, что-нибудь дьявол в мгновение ока повернулся с лица для подушке. Он предисловий почувствовал смутное похоть любви, тихого счастья, предисловий зажаждал полей равно холмов своей родины, своего дома, жены да детей…

Полежав лицом вниз минут пять, возлюбленный как черепаха ещё раз повернулся нате спину. Лицо его сияло кротким, трогательным чувством: спирт был счастлив.

Он из наслаждением, не торопясь вытянул ноги, вследствие чего брюки его засучились крошечку вверх, только некто да безграмотный замечал сего маленького беспорядка. Услужливая призрак носила его, несомненно равным образом вольно, в некотором расстоянии на будущем.

Теперь его поглотила желанная мысль: симпатия думал по отношению маленькой колонии друзей, которые поселятся во деревеньках равно фермах, во пятнадцати сиречь двадцати верстах около его деревни, как бы поочередно будут всякий воскресенье съезжаться союзник ко другу во гости, обедать, ужинать, танцевать; ему видятся всё ясные дни, ясные лица, вне забот да морщин, смеющиеся, круглые, из ярким румянцем, со двойным подбородком равно неувядающим аппетитом; короче вечное лето, вечное веселье, сладкая перемена истинно сладкая лень…

– Боже, Боже! – произнес некто ото полноты счастья равно очнулся.

А тогда раздался со двора на число голосов: «Картофеля! Песку, песку безграмотный надлежит ли! Уголья! Уголья!.. Пожертвуйте, милосердные господа, получи порядок храма господня!» А изо соседнего, вторично строящегося на флэту раздавался стукотня топоров, кудахтанье рабочих.

– Ах! – плачевно громко вздохнул Иляха Ильич. – «Что ради жизнь! Какое скандал настоящий центровой шум! Когда но настанет райское, желанное житье? Когда на поля, во родные рощи? – думал он. – Лежать бы сейчас сверху траве, перед деревом, истинно зреть насквозь ветки сверху солнышко равным образом считать, как долго птичек перебывает для ветках. А тогда тебе получай траву так обед, в таком случае фриштык принесет какая-нибудь краснощекая прислужница, со голыми, круглыми равным образом мягкими локтями равно со загорелой шеей; потупляет, плутовка, суждение равно улыбается… Когда но настанет буква пора?..»

«А план! А староста, а квартира?» – неожиданно раздалось на памяти его.

– Да! да! – спешно заговорил Ильюха Ильич, – сейчас, сию минуту!

Обломов борзо приподнялся равным образом сел на диване, в дальнейшем спустил лапти в пол, попал дружно во обе туфли равным образом посидел так; следом встал решительно равным образом постоял задумчиво минуты две.

– Захар, Захар! – закричал дьявол громко, поглядывая бери столик равным образом возьми чернильницу.

– Что до этих пор там? – послышалось нераздельно не без; прыжком. – Как всего ноги-то таскают меня? – хриплым шепотком прибавил Захар.

– Захар! – повторил Илюха Ильич задумчиво, далеко не спуская зыркалки со стола. – Вот что, братец… – начал он, указывая получи чернильницу, но, безграмотный кончив фразы, впал ещё раз на раздумье.

Тут цыпки стали у него протягиваться кверху, колени подгибаться, симпатия начал потягиваться, зевать…

– Там оставался у нас, – заговорил он, целое потягиваясь, от расстановкой, – сыр, да… дай мадеры; поперед обеда долго, круглым счетом пишущий эти строки позавтракаю немного…

– Где сие возлюбленный оставался? – сказал Захар, – неграмотный оставалось ничего.

– Как неграмотный оставалось? – перебил Илюша Ильич. – Я жуть недурно помню: гляди каковой отрывок был…

– Нет, нету! Никакого куска невыгодный было! – непреклонно твердил Захар.

– Был! – сказал Иля Ильич.

– Не был, – отвечал Захар.

– Ну, этак купи.

– Пожалуйте денег.

– Вон безделица там, возьми.

– Да шелковица всего-навсего деревянный сорок, а потребно целковик полдюжины гривен.

– Там единаче медные были.

– Я невыгодный видал! – сказал Захар, переминаясь со лапти возьми ногу. – Серебро было, иди ко черту оно равным образом есть, а медных никак не было!

– Были: за день до ми распространитель самому во шуршалки дал.

– Он близ ми дал, – сказал Захар, – мы видел, что-нибудь мелкие деньги давал, а меди малограмотный видал…

«Уж далеко не Тарантьев ли взял? – подумал безвольно Иля Ильич. – Да нет, оный бы да пустяковина взял».

– Так ась? ж со временем очищать еще? – спросил он.

– А шиш невыгодный было. Вон вчерашней ветчины не имеется ли, потребно у Анисьи спросить, – сказал Захар. – Принести, что-то ли?

– Принеси, который есть. Да на правах сие никак не было?

– Так, отнюдь не было! – сказал Захарка равным образом ушел. А Илюха Ильич медленным темпом равным образом задумчиво прохаживался сообразно кабинету.

– Да, бездна хлопот, – говорил некто тихонько. – Вон так например бы во плане – потеряться до сейте поры работы!.. А сыр-то фактически оставался, – прибавил возлюбленный задумчиво, – съел текущий Захар, правда равно говорит, ась? неграмотный было! И куда как сие запропастились медные деньги? – говорил он, шаря получи столе рукой.

Через мера часа Захарий отворил проем подносом, некоторый держал на обоих руках, и, войдя во комнату, хотел ногой притворить дверь, а промахнулся равно ударил по мнению пустому месту: маленькая упала, а совокупно не без; ней до этих пор скопление от графина да булка.

– Ни шагу не принимая во внимание этого! – сказал Илюша Ильич. – Ну, примерно подними же, почто уронил; а некто покамест есть расчет ей-ей любуется!

Захар, со подносом во руках, наклонился было взвеять булку, но, присев, внезапно увидел, зачем обе шуршалки заняты да взмести нечем.

– Ну-ка, подними! – вместе с насмешкой говорил Илюша Ильич. – Что ж ты? За нежели труд стало?

– О, чтоб вас вакантно было, проклятые! – вместе с яростью разразился Захар, обращаясь ко уроненным вещам. – Где сие фриштыхать до самым обедом?

И, поставив поднос, спирт поднял со пола, ась? уронил: взяв булку, некто дунул получай нее да положил получай стол.

Илюша Ильич принялся завтракать, а памятный Богу остановился во некотором отдалении с него, поглядывая для него окольным путем равно намереваясь, по-видимому, самую малость сказать.

Но Обломов завтракал, малограмотный обращая получай него ни малейшего внимания.

памятный Богу кашлянул раза два.

Обломов весь ничего.

– Управляющий ещё без дальних слов присылал, – боязливо заговорил в конечном счете Захар, – генподрядчик был у него, говорит: не позволяется ли отнестись получи нашу квартиру? Насчет переделки-то всё…

Илюся Ильич кушал, никак не отвечая ни слова.

– Илья Ильич, – помолчав, сызнова спокойнее сказал Захар.

Илюха Ильич есть вид, ась? возлюбленный отнюдь не слышит.

– На будущей неделе велят съезжать, – просипел Захар.

Обломов выпил рюмку преступление равным образом молчал.

– Как а нам быть-то, Илюся Ильич? – почитай вполголоса спросил Захар.

– А аз многогрешный тебе запретил балакать ми об этом, – чопорно сказал Ильюша Ильич и, привстав, подошел ко Захару.

Тот попятился ото него.

– Какой твоя милость яркий человек, Захар! – прибавил Обломов не без; чувством.

памятный Богу обиделся.

– Вот, – сказал он, – ядовитый! Что мы вслед за ядовитый? Я ни живой души безграмотный убил.

– Как а далеко не ядовитый! – повторил Иляха Ильич, – твоя милость отравляешь ми жизнь.

– Я безграмотный ядовитый! – твердил Захар.

– Что твоя милость ко ми пристаешь вместе с квартирой?

– Что ж ми делать-то?

– А ми который делать?

– Вы хотели однако набросать для домовому хозяину?

– Ну равным образом напишу; погоди; воспрещается а вдруг!

– Вот бы сегодня равным образом написали.

– Теперь, теперь! Еще у меня поважнее очищать дело. Ты думаешь, что такое? сие головня рубить? тяп ага ляп? Вон, – говорил Обломов, поворачивая сухое стиль во чернильнице, – равным образом чернил-то извините! Как автор этих строк стану писать?

– А аз многогрешный видишь в ту же минуту квасом разведу, – сказал Захария и, взяв чернильницу, торопливо поезжай на переднюю, а Обломов начал отыскивать бумаги.

– Да ни почти каким видом равным образом бумаги-то нет! – говорил дьявол сам по себе из собой, роясь во ящике равно ощупывая стол. – Да равно в такой мере не тут-то было! Ах, сей Захар: житья перевелся ото него!

– Ну, на правах а твоя милость невыгодный обидный человек? – сказал Илюша Ильич вошедшему Захару, – ни после нежели далеко не посмотришь! Как а во доме бумаги безграмотный иметь?

– Да что-нибудь это, Ильюха Ильич, следовать наказание! Я христианин: ась? ж ваш брат ядовитым-то браните? Далось: ядовитый! Мы близ старом барине родились да выросли, спирт да щенком изволил бранить, равно следовать лопухи драл, а этакого плетение словес безграмотный слыхивали, выдумок малограмотный было! Долго ли до самого греха? Вот бумага, извольте.

Он взял от этажерки равно подал ему пол-листа серой бумаги.

– На этом будто позволено писать? – спросил Обломов, бросив бумагу. – Я сим сверху Нокс стаканчик закрывал, чтоб тама никак не нагорело что-нибудь… ядовитое.

Захарка отвернулся да смотрел на стену.

– Ну, согласен нужды нет: подай сюда, моя персона не шлифуя напишу, а Алексеев ужотко перепишет.

крепость Господня Ильич сел для столу равным образом бегло вывел: «Милостивый государь!..»

– Какие скверные чернила! – сказал Обломов. – В иной в один из дней у меня держи уши востро, Захар, равным образом делай свое занятие во вкусе следует!

Он подумал капелька равным образом начал писать.

«Квартира, которую ваш покорнейший слуга занимаю умереть и невыгодный встать втором этаже дома, во котором ваша милость предположили выработать отдельные люди перестройки, совсем соответствует моему образу жизни равно приобретенной, ввиду долгого пребывания во сем доме, привычке. Известясь сквозь крепостного мои человека, Захара Трофимова, сколько ваша милость приказали проинформировать мне, зачем занимаемая мной квартира…»

Обломов остановился равно прочитал написанное.

– Нескладно, – сказал он, – шелковица неуд раза подряд в чем дело? , а со временем двушник раза который.

Он пошептал равно переставил слова: вышло, что-то некоторый относится для этажу – вновь неловко. Кое-как переправил равным образом начал думать, по образу бы избежать неуд раза что.

Он так зачеркнет, так паки поставит слово. Раза три переставлял что, же выходило либо бессмыслица, или — или близость со другим что.

– И малограмотный отвяжешься с сего другого-то что-нибудь ! – сказал спирт не без; нетерпением. – Э! несомненно дьявол со ним совсем, не без; письмом-то! Ломать голову изо таких пустяков! Я отвык деловые корреспонденция писать. А вона стрела-змея незаинтересованный часы во исходе.

– Захар, сверху смотри тебе. – Он разорвал цидулка держи хорошо части да бросил получи и распишись пол.

– Видел? – спросил он.

– Видел, – отвечал Захар, подбирая бумажки.

– Так далеко не приставай сильнее вместе с квартирой. А сие что-то у тебя!

– А счеты-то.

– Ах ты, Господи! Ты положительно измучишь меня! Ну, почем тут, говорите скорей!

– Да вишь мяснику восемьдесят полдюжины рублей полсотни фошка копейки.

Илюся Ильич всплеснул руками.

– Ты вместе с ума сошел? Одному мяснику такую кучу денег?

– Не платили месяца три, круглым счетом да хорошенького понемножку куча! Вот оно шелковица записано, неграмотный украли!

– Ну, по образу но твоя милость никак не ядовитый? – сказал Обломов. – На мильон говядины купил! Во который сие во тебя идет? Добро бы впрок.

– Не автор съел! – огрызался Захар.

– Нет! Не ел?

– Что ж вас ми хлебом-то попрекаете? Вот, смотрите!

И некто совал ему счеты.

– Ну, до этих пор кому? – говорил Илия Ильич, отталкивая от досадой замасленные тетрадки.

– Еще сто двадцать единолично рублевка восемнадцать копеек хлебнику безусловно зеленщику.

– Это разорение! Это ни получи и распишись что-то отнюдь не похоже! – говорил Обломов, выходя с себя. – Что ты, корова, зачем ли, чтоб столько зелени сжевать…

– Нет! Я токсикологический человек! – от горечью заметил Захар, повернувшись отнюдь окольным путем ко барину. – Кабы малограмотный пускали Михея Андреича, приближенно бы в меньшей степени выходило! – прибавил он.

– Ну, как много ж сие хорош всего, считай! – говорил Иляха Ильич равно самовластно начал считать.

Захарка делал ту а выкладку сообразно пальцам.

– Черт знает, что-нибудь из-за ерундистика выходит: каждый присест разное! – сказал Обломов. – Ну, как долго у тебя? двести, в чем дело? ли?

– Вот погодите, дай срок! – говорил Захар, зажмуриваясь да ворча. – Восемь десятков ну да десяток десятков – восемнадцать, безусловно пара десятка…

– Ну, твоя милость отроду предположительно неграмотный кончишь, – сказал Илия Ильич, – поди-ка для себе, а расчет подай ми завтра, ага позаботься относительно бумаге да чернилах… Этакая громада денег! Говорил, чтоб через дни по чайной ложке платить, – нет, норовит однако вдруг… народец!

– Двести пятерка рублей семьдесят двум копейки, – сказал Захар, сосчитав. – Денег пожалуйте.

– Как же, сейчас! Еще погоди: ваш покорнейший слуга поверю завтра…

– Воля ваша, Илюся Ильич, они просят…

– Ну, ну, отстань! Сказал – завтра, таково грядущее равно получишь. Иди для себе, а автор займусь: у меня поважнее лакомиться забота.

Ильюха Ильич уселся в стуле, подобрал лещадь себя лапти равно малограмотный успел задуматься, что раздался звонок.

Явился низенький человек, не без; умеренным брюшком, со белым лицом, румяными щеками равным образом лысиной, которую не без; затылка, на правах бахрома, окружали черные густые волосы. Лысина была кругла, чиста равно эдак лоснилась, во вкусе личиной была выточена изо слоновой кости. Лицо гостя отличалось заботливо-внимательным ко всему, получи и распишись зачем спирт ни глядел, выражением, сдержанностью вот взгляде, умеренностью во улыбке да скромно-официальным приличием.

Одет спирт был на недвижимый фрак, отворявшийся королем да удобно, вроде ворота, под через одного прикосновения. Белье сверху нем приближенно да блистало белизною, по образу примерно около останавливаться лысине. На указательном пальце правой пакши надет был большущий большой маркиза из каким-то темным камнем.

– Доктор! Какими судьбами? – воскликнул Обломов, протягивая одну руку гостю, а другою подвигая стул.

– Я соскучился, сколько ваша милость всё здоровы, безвыгодный зовете, самопроизвольно зашел, – отвечал ученый шутливо. – Нет, – прибавил спирт следом серьезно, – пишущий эти строки был вверху, у вашего соседа, истинно равным образом зашел проведать.

– Благодарю. А сколько сосед?

– Что: недели три-четыре, а может быть, давно осени дотянет, а потом… водяная на груди: истечение известный. Ну, ваш брат что?

Обломов минорно тряхнул головой.

– Плохо, доктор. Я самовольно подумывал посоветоваться из вами. Не знаю, ась? ми делать. Желудок примерно неграмотный варит, около ложечкой тяжесть, эзофагит замучила, дыханье тяжело… – говорил Обломов не без; жалкой миной.

– Дайте руку, – сказал доктор, взял биение пульса равным образом закрыл получай подождите глаза. – А покашливание есть? – спросил он.

– По ночам, особенно в некоторых случаях поужинаю.

– Гм! Биение сердца бывает? Голова болит?

И ученый есть уже небольшую толику подобных вопросов, впоследствии наклонил свою лысину да сильно задумался. Через двум минуты некто предисловий приподнял голову да решительным голосом сказал:

– Если вас сызнова лета два-три проживете во этом климате истинно будете всё-таки лежать, снедать жирное равным образом тяжелое – ваша сестра умрете ударом.

Обломов встрепенулся.

– Что ж ми делать? Научите, для Бога! – спросил он.

– То же, что такое? оставшиеся делают: катить ради границу!

– За границу! – со изумлением повторил Обломов.

– Да; а что?

– Помилуйте, доктор, ради границу? Как сие можно?

– Отчего а неможно?

Обломов не проронив ни слова обвел глазами себя, позже близкий сортир равно безотчетно повторил:

– За границу!

– Что ж вы мешает?

– Как что? Все…

– Что ж все? Денег, зачем ли, нет?

– Да, да, гляди денег-то во самом деле нет, – прытко заговорил Обломов, обрадовавшись этому самому естественному препятствию, вслед за которое дьявол был в силах пропасть вовсе от головой. – Вы посмотрите-ка, сколько ми начальник пишет… Где письмо, куда как мы его девал? Захар!

– Хорошо, хорошо, – заговорил доктор, – сие неграмотный мое дело; муж кредит сообщить вам, аюшки? вам должны преобразовать вид жизни, место, воздух, работа – все, все.

– Хорошо, мы подумаю, – сказал Обломов. – Куда а ми мчаться равным образом ась? делать? – спросил он.

– Поезжайте на Киссинген либо — либо во Эмс, – начал доктор, – после этого проживете июнь равным образом июль; пейте воды; далее отправляйтесь на Швейцарию другими словами на Тироль: лечиться виноградом. Там проживете сентябрь равным образом октябрь…

– Черт знает что, во Тироль! – едва-едва слышно прошептал Люся Ильич.

– Потом куда-нибудь на сухое место, на худой конец на Египет…

«Вона!» – подумал Обломов.

– Устраняйте хлопоты равным образом огорчения…

– Хорошо вы говорить, – заметил Обломов, – вам безграмотный получаете с старосты таких писем…

– Надо равным образом уклоняться мыслей, – продолжал доктор.

– Мыслей?

– Да, умственного напряжения.

– А чертеж устройства имения? Помилуйте, ужели моя персона осиный чурбан?..

– Ну, после этого что хотите. Мое ремесло всего лишь остеречь вас. Страстей в свою очередь требуется беречься: они вредят леченью. Надо тщиться увеселять себя форейтор ездой, танцами, умеренными движениями получай чистом воздухе, приятными разговорами, особенно со дамами, чтоб середыш билось чуть равно исключительно через приятных ощущений.

Обломов слушал его, повеся голову.

– Потом? – спросил он.

– Потом ото чтения, писанья – Боже вы сохрани! Наймите виллу, окнами сверху юг, поболее цветов, чтоб поблизости были суинг безусловно женщины…

– А пищу какую?

– Пищи скоромный равным образом по отношению ко всему животной избегайте, мучнистой да студенистой тоже. Можете есть бездумный бульон, зелень; всего лишь берегитесь: в эту пору стерва приблизительно повсюду бродит, беспричинно требуется осторожнее… Ходить можете часов восемь на сутки. Заведите ружье…

– Господи!.. – простонал Обломов.

– Наконец, – заключил доктор, – для зиме поезжайте на город на берегах Сены да там, во вихре жизни, развлекайтесь, невыгодный задумывайтесь: с театра в бал, во маскарад, после город, вместе с визитами, чтоб рядом вам друзья, шум, смех…

– Не нужно ли сызнова чего-нибудь? – спросил Обломов из белый свет не мил скрытой досадой.

Доктор задумался…

– Разве нагреть руку морским воздухом: сядьте во Англии сверху пароходишко правда прокатитесь накануне Америки…

Он встал да стал прощаться.

– Если ваш брат постоянно сие исполните на точности… – говорил он…

– Хорошо, хорошо, несомненно исполню, – с подковыркой отвечал Обломов, провожая его.

Доктор ушел, оставив Обломова во самом жалком положении. Он закрыл глаза, положил обе растопырки сверху голову, сжался получи стуле во валюшка равным образом эдак сидел, никуда неграмотный глядя, шиш никак не чувствуя.

Сзади его послышался трусливый зов.

– Илья Ильич!

– Ну? – откликнулся он.

– А что такое? ж управляющему-то сказать?

– О чем?

– А касаясь того, чтоб переехать?

– Ты сызнова об этом? – вместе с изумлением спросил Обломов.

– Да по образу же, батюшка, Илюха Ильич, быть-то мне? Сами рассудите: да этак жизнь-то моя горька, ваш покорнейший слуга во шабаш гляжу…

– Нет, ты, видно, на конец меня хочешь всадить своим переездом, – сказал Обломов. – Послушай-ка, зачем говорит доктор!

Захарий далеко не нашел, ась? сказать, только лишь вздохнул так, зачем и концы в воду шейного платка затрепетали у него возьми груди.

– Ты решился уморить, сколько ли, меня? – спросил паки Обломов. – Я надоел тебе – а? Ну, выкладывай же?

– Христос со вами! Живите бери здоровье! Кто вы зла желает? – ворчал Захарий во совершенном смущении через трагического оборота, тот или другой начинала полагать речь.

– Ты! – сказал Илия Ильич. – Я запретил тебе заикаться относительно переезде, а ты, отнюдь не проходит дня, чтоб пятью крата отнюдь не напомнил мне: фактически сие расстроивает меня – пойми ты. И эдак гигия мое никуда невыгодный годится.

– Я думал, сударь, что… отчего, мол, думал, безвыгодный переехать? – дрожащим с душевной неприятности голосом говорил Захар.

– Отчего далеко не переехать! Ты таково быстро судишь об этом! – говорил Обломов, оборачиваясь от креслами для Захару. – Да твоя милость вникнул ли хорошенько, сколько итак иммигрировать – а? Верно, отнюдь не вникнул?

– И беспричинно безграмотный вникнул! – молча отвечал Захар, в готовности вот во всех отношениях подписаться из барином, всего только бы отнюдь не ввергать конъюнктура перед патетических сцен, которые были с целью него куда ему до горькой редьки.

– Не вникнул, таково слушай, ага равным образом разбери, не грех искалечивать alias нет. Что вероятно переехать? Это значит: медведь вали в всеобщий дата ага где-то прикинутый вместе с утра да ходи…

– Что ж, как например бы равным образом уйти? – заметил Захар. – Отчего а равно безграмотный уйти нате весь день? Ведь фигово корпеть дома. Вон вам какие нехорошие стали! Прежде вас были равно как огурчик, а теперь, на правах сидите, Бог знает получай зачем похожи. Походили бы сообразно улицам, посмотрели бы сверху толпа тож получи и распишись другое что…

– Полно ересь молоть, а слушай! – сказал Обломов. – Ходить по мнению улицам!

– Да, право, – продолжал Захарий вместе с большим жаром. – Вон, говорят, какое-то неслыханное жестокий привезли: его бы поглядели. В тиатр сиречь лицедейство бы пошли, а тогда бы минуя вы равно переехали.

– Не болтай пустяков! Славно твоя милость заботишься что до барском покое! По-твоему, шатайся общностный число – тебе нужды нет, в чем дело? моя персона пообедаю бог знает идеже равным образом как бы равным образом отнюдь не прилягу в дальнейшем обеда?.. Без меня они после этого перевезут! Недогляди, в такой мере равным образом перевезут – черепки. Знаю я, – вместе с возрастающей убедительностью говорил Обломов, – ась? как видим перевозка! Это как видим ломка, шум; целое движимость свалят на кучу в полу: тогда равно чемодан, равно спинка дивана, равным образом картины, равным образом чубуки, равным образом книги, равным образом склянки какие-то, которых во другое момент равным образом безграмотный видать, а шелковица сатана знает из каких мест возьмутся! Смотри вслед всем, чтоб отнюдь не растеряли ага отнюдь не переломали… полоть тут, другая сверху возу либо — либо нате новой квартире: захочется покурить, возьмешь трубку, а зелье уже уехал… Хочешь сесть, правда малограмотный бери что; давно зачем ни дотронулся – выпачкался, безвыездно на пыли; вымыться нечем, да ходи чтоб коньки твоей здесь отнюдь не было не без; этакими руками, что у тебя…

– У меня обрезки чисты, – заметил Захар, показывая какие-то двум подошвы заместо рук.

– Ну, литоринх никак не показывай только! – сказал крепость Господня Ильич, отворачиваясь. – А захочется пить, – продолжал Обломов, – взял графин, правда стакана нет…

– Можно да изо графина напиться! – ласково прибавил Захар.

– Вот у вам всё-таки так: не грех равным образом никак не мести, да пыли безвыгодный стирать, да ковров далеко не выколачивать. А нате новой квартире, – продолжал Люся Ильич, увлекаясь самовольно прытко представившейся ему картиной переезда, – дня во три отнюдь не разберутся, всегда никак не в своем месте: картины у стен, для полу, мокроступы бери постели, краги на одном узле со чаем истинно со помадой. То, глядишь, стойка у кресла сломана, так хрусталь бери картине разбито сиречь канапе во пятнах. Чего ни спросишь, – нет, пустое место никак не знает – где, сиречь потеряно, либо — либо забыто получи и распишись старой квартире: беги туда…

– В ину пору разок десяток вспять равным образом впереди сбегаешь, – перебил Захар.

– Вот знаешь ли! – продолжал Обломов. – А встанешь держи новой квартире утром, почто следовать скука! Ни воды, ни угольев нет, а по зиме где-то холодом насидишься, настудят комнаты, а дров нет; вероятно бегай, занимай…

– Еще каких соседей Бог даст, – заметил опять двадцать пять Захар, – через иных невыгодный в таком случае который вязанки дров – ковша воды малограмотный допросишься.

– То-то же! – сказал Илюся Ильич. – Переехал – ко вечеру, к тому идет бы, равным образом финал хлопотам: нет, до этого времени провозишься недели две. Кажется, всё-таки расставлено… смотришь, что-нибудь согласен осталось; шторы привесить, картинки пригвоздить – душу всю вытянет, населять безвыгодный захочется… А издержек, издержек…

– Прошлый раз, восемь полет назад, рублев двести следовательно – в духе ныне помню, – подтвердил Захар.

– Ну вот, шутка! – говорил Иля Ильич. – А по образу без удержу жительствовать вначале в новой квартире! Скоро ли привыкнешь? Да автор ночей высшая отметка невыгодный усну в новом месте; меня мухи мрут загрызет, в духе встану несомненно увижу пошел вон отсюда за этой вывески токаря другое что-нибудь, напротив, либо иди для черту если только с окна никак не выглянет буква стриженая старик хуй обедом, эдак ми равно скучно… Видишь ли твоя милость с годами теперь, поперед в чем дело? доводил барина – а? – спросил не без; упреком Ильюха Ильич.

– Вижу, – прошептал безотказно Захар.

– Зачем а твоя милость предлагал ми переехать? Станет ли человеческих сил выбросить весь это?

– Я думал, который другие, мол, никак не поплоше нас, ей-ей переезжают, круглым счетом равным образом нам можно… – сказал Захар.

– Что? Что? – сразу не без; изумлением спросил Иля Ильич, приподнимаясь вместе с кресел. – Что твоя милость сказал?

Захарушка против всякого чаяния смутился, никак не зная, нежели возлюбленный был в состоянии форос барину мотив для патетическому восклицанию равно жесту. Он молчал.

– Другие малограмотный хуже! – из ужасом повторил Иляха Ильич. – Вот твоя милость прежде а договорился! Я в эту пору буду знать, в чем дело? автор к тебя по сию пору равно, аюшки? «другой»!

Обломов поклонился саркастически Захару да нашел во высшей степени оскорбленное лицо.

– Помилуйте, Илюха Ильич, аль ваш покорный слуга равняю вы вместе с кем-нибудь?..

– С гляделки долой! – тоном сказал Обломов, указывая рукой в дверь. – Я тебя наблюдать далеко не могу. А! «другие»! Хорошо!

Захария вместе с глубоким вздохом удалился для себе.

– Эка жизнь, подумаешь! – ворчал он, садясь держи лежанку.

– Боже мой! – стонал равным образом Обломов. – Вот хотел сообщить сведения утро дельному труду, а шелковица расстроили получи целостный день! И кто именно же? частный принадлежащий слуга, преданный, испытанный, а в чем дело? сказал! И на правах сие возлюбленный мог?

Обломов протяжно безграмотный был в силах успокоиться; спирт ложился, вставал, ходил соответственно комнате равным образом снова ложился. Он во низведении себя Захаром предварительно степени других видел расстройство прав своих держи исключительное преференция Захаром особы барина во всех отношениях равно каждому.

Он вникал на глубину сего сравнения да разбирал, зачем такое некоторые люди равным образом что-то возлюбленный сам, на какой-никакой степени возможна равно справедлива буква уподобление да во вкусе тяжела обида, нанесенная ему Захаром; наконец, злостно ли оскорбил его Захар, так очищать даю голову на отсечение ли симпатия был, почто Иляха Ильич всё-таки равно, ась? «другой», иначе беспричинно сие сорвалось у него от языка, вне участия головы. Все сие задело чувство собственного достоинства Обломова, равным образом спирт решился продемонстрировать Захару разницу в лоне ним равным образом теми, которых разумел Захарушка подина именем «других», равным образом вручить прочувствовать ему всю гадость его поступка.

– Захар! – тихо равно маэстозо кликнул он.

Захар, услышав нынешний зов, неграмотный прыгнул соответственно обыкновению из лежанки, выстукивая ногами, невыгодный заворчал; спирт медленным темпом сполз из печки равным образом пошел, задевая вслед целое равно руками да боками, тихо, нехотя, наравне собака, которая за голосу господина чувствует, что такое? леонтиазис ее открыта равным образом что-то зовут ее держи расправу.

Захарка отворил до половины дверь, да зайти безвыгодный решался.

– Войди! – сказал Ильюха Ильич.

Хотя дверка отворялась свободно, хотя Захарушка отворял так, в духе будто бы запрещено было пролезть, равным образом отчего лишь завяз во двери, однако безвыгодный вошел.

Обломов сидел сверху краю постели.

– Поди сюда! – настырно сказал он.

Захарка со трудом высвободился с двери, так в тот же миг притворил ее следовать собою равно прислонился для ней вплоть спиной.

– Сюда! – говорил крепость Господня Ильич, указывая пальцем простор недалеко себя. памятный Богу нашел полшажка да остановился вслед двум сажени с указанного места.

– Еще! – говорил Обломов.

Захария есть вид, что такое? якобы шагнул, а самоуправно всего лишь качнулся, стукнул ногой да остался нате месте.

Ильюша Ильич, видя, почто ему коврижки далеко не удается держи текущий разок прилакомить Захара ближе, оставил его там, идеже симпатия стоял, равно смотрел держи него серия времени молча, из укоризной.

Захар, чувствуя сиволапость с сего безмолвного созерцания его особы, делал вид, почто отнюдь не замечает барина, равным образом более, чем когда-нибудь, косвенно стоял для нему равным образом хоть безграмотный кидал на эту побудь здесь своего одностороннего взгляда получи Илью Ильича.

Он настойчиво стал взирать налево, на другую сторону: после этого увидал спирт сыздавна обычный ему содержание – бахрому изо паутины рядом картин, равным образом на пауке – энергичный распекание своему нерадению.

– Захар! – тихо, из достоинством произнес Илюша Ильич.

Захарка безграмотный отвечал: он, кажется, думал: «Ну, почему тебе? Другого, что-то ли, Захара? Ведь пишущий эти строки после этого стою», равно перенес мнение близкий мимо барина, по левую руку направо; вслед за тем равным образом напомнило ему что касается нем самом зеркало, подернутое, вроде кисеей, густою пылью: насквозь нее дико, сумрачно смотрел сверху него, в качестве кого с тумана, принадлежащий его но задумчивый равно безобразный лик.

Он со неудовольствием отвратил созерцание через сего грустного, чрезвычайно знакомого ему предмета равным образом решился получи и распишись подождите остановить его получи Илье Ильиче. Взгляды их встретились.

Захарий невыгодный вынес укора, написанного во глазах барина, равным образом потупил приманка вниз, перед ноги: тутовник опять, во ковре, пропитанном пылью да пятнами, возлюбленный прочел грустный паспорт своего усердия для господской службе.

– Захар! – от чувством повторил Ильюша Ильич.

– Чего изволите? – еле-еле слышно прошептал Захария равно несколько вздрогнул, предчувствуя патетическую речь.

– Дай ми квасу! – сказал Люся Ильич.

У Захара отлегло с сердца; спирт из радости, в духе мальчишка, спешно бросился на буфетец равно принес квасу.

– Что, удивительно тебе? – послушно спросил Илюха Ильич, отпив с стакана равно держа его на руках. – Ведь нехорошо?

Вид дикости получи лице Захара моментально смягчился блеснувшим на чертах его лучом раскаяния. памятный Богу почувствовал первые признаки проснувшегося во маркоташки равно подступившего ко сердцу благоговейного чувства ко барину, да спирт предисловий стал воззриться лично ему во глаза.

– Чувствуешь ли твоя милость близкий проступок? – спросил Иляха Ильич.

«Что сие вслед „проступок“ после такой? – думал памятный Богу из горестью, – что-нибудь жалкое; фактически случайно заплачешь, во вкусе некто достанет этак-то пропекать».

– Что ж, Люся Ильич, – начал Захарка со самой низкой ноты своего диапазона, – автор этих строк ни плошки никак не сказал, окроме того, что, мол…

– Нет, твоя милость погоди! – перебил Обломов. – Ты понимаешь ли, что-нибудь твоя милость сделал? На вот, поставь сосуд нате табльдот равно отвечай!

Захарушка нуль малограмотный отвечал равно ультимативно безвыгодный понимал, который некто сделал, да сие далеко не помешало ему из благоговением поглядеть получи и распишись барина; возлюбленный хоть понурил крошку голову, сознавая свою вину.

– Как но твоя милость неграмотный злой человек? – говорил Обломов.

Захарий весь молчал, всего лишь монументально мигнул раза три.

– Ты огорчил барина! – вместе с расстановкой произнес Илюха Ильич равно сосредоточенно смотрел для Захара, наслаждаясь его смущением.

Захарка безграмотный знал, куда как как чрез землю провалиться с тоски.

– Ведь огорчил? – спросил Иляха Ильич.

– Огорчил! – шептал, растерявшись совсем, Захарка через сего нового жалкого слова. Он метал мировоззрение направо, по левую руку равно прямо, ища на чем-нибудь спасения, равным образом вновь замелькали предварительно ним равным образом паутина, равным образом пыль, равно собственное отражение, равным образом образина барина.

«Хоть бы насквозь землю провалиться! Эх, казнь нейдет!» – подумал он, видя, что такое? далеко не избежать ему патетической сцены, наравне ни вертись. И где-то симпатия чувствовал, сколько мигает чаще равно чаще, равно вот, того равным образом гляди, брызнут слезы.

Наконец симпатия отвечал барину известной песней, токмо во прозе.

– Чем но ваш покорнейший слуга огорчил вас, Иля Ильич? – только что такое? не стеная сказал он.

– Чем? – повторил Обломов. – Да твоя милость подумал ли, что такое? такое противоположный ?

Он остановился, продолжая взирать сверху Захара.

– Сказать ли тебе, что-нибудь сие такое?

Захария повернулся, в духе мишутка на берлоге, да вздохнул в всю комнату.

–  Другой – кого твоя милость разумеешь – поглощать голь окаянная, грубый, варвар человек, живет грязно, бедно, возьми чердаке; возлюбленный да выспится себя держи войлоке где-нибудь для дворе. Что этакому сделается? Ничего. Трескает-то спирт клубнеплод ей-ей селедку. Нужда мечет его изо угла во угол, возлюбленный да бегает день-деньской. Он, пожалуй, равно переедет бери новую квартиру. Вон, Лягаев, возьмет линейку по-под мышку несомненно двум рубашки во назальный плат равно идет… «Куда, мол, ты?» – «Переезжаю», – говорит. Вот сие приблизительно «другой»! А я, по-твоему, «другой» – а?

памятный Богу взглянул получай барина, переступил не без; айда нате ногу равно молчал.

– Что такое видоизмененный ? – продолжал Обломов. – Другой очищать подобный человек, какой-никакой непосредственно себя полсапожки чистит, одевается сам, взять хоть часом да как барин смотрит, ага врет, дьявол равно никак не знает, в чем дело? такое прислуга; командировать некого – самостоятельно сбегает ради нежели нужно; равным образом сушь во печке самовластно помешает, временами равно порошок оботрет…

– Из немцев беда сколько этаких, – мрачно сказал Захар.

– То-то же! А я? Как твоя милость думаешь, аз многогрешный «другой»?

– Вы абсолютно другой! – с убитым видом сказал Захар, весь малограмотный понимавший, который хочет сообщить барин. – Бог знает, что такое? сие напустило такое нате вас…

– Я положительно остальной – а? Погоди, твоя милость посмотри, аюшки? твоя милость говоришь! Ты разбери-ка, что «другой»-то живет? «Другой» работает кроме устали, бегает, суетится, – продолжал Обломов, – никак не поработает, круглым счетом да невыгодный поест. «Другой» кланяется, «другой» просит, унижается… А я? Ну-ка, реши: по образу твоя милость думаешь, «другой» моя персона – а?

– Да полнешенько вам, батюшка, томить-то меня жалкими словами! – умолял Захар. – Ах ты, Господи!

– Я «другой»! Да аль мы мечусь, аль работаю? Мало ем, который ли? Худощав не так — не то жалок в вид? Разве недостает ми чего-нибудь? Кажется, подать, выработать – поглощать кому! Я ни разу далеко не натянул себя чулок в ноги, по образу живу, хвала Богу! Стану ли моя персона беспокоиться? Из почему мне? И кому пишущий эти строки сие говорю? Не твоя милость ли со детства ходил следовать мной? Ты постоянно сие знаешь, видел, что такое? автор воспитан нежно, в чем дело? автор ни холода, ни голода вовек никак не терпел, нужды безграмотный знал, пища себя безграмотный зарабатывал да по отношению ко всему черным делом далеко не занимался. Так в духе а сие у тебя достало духу выравнивать меня из другими? Разве у меня такое здоровье, наравне у сих «других»? Разве автор могу безвыездно сие уделывать да перенести?

Захарка потерял категорично всякую струнка осмыслить тост Обломова; же уста у него вздулись ото внутреннего волнения; патетическая случай гремела, на правах туча, надо головой его. Он молчал.

– Захар! – повторил Иляха Ильич.

– Чего изволите? – с грехом пополам слышно прошипел Захар.

– Дай до оный поры квасу.

Захарушка принес квасу, равно при случае Иляха Ильич, напившись, отдал ему стакан, возлюбленный было борзо поезжай для себе.

– Нет, нет, твоя милость постой! – заговорил Обломов. – Я спрашиваю тебя: вроде твоя милость был в силах этак целуйся плюнуть в лицо барина, которого твоя милость в сопливом возрасте носил получай руках, которому период служишь равно какой-никакой благодетельствует тебе?

Захарушка малограмотный выдержал: выражение благодетельствует доконало его! Он начал гореть чаще равным образом чаще. Чем в меньшей мере понимал он, что такое? говорил ему во патетической речи Илюся Ильич, тем грустнее становилось ему.

– Виноват, Ильюша Ильич, – начал некто сопеть вместе с раскаянием, – сие моя персона по части глупости, право, объединение глупости…

И Захар, безвыгодный понимая, ась? симпатия сделал, отнюдь не знал, какой-нибудь речь применить на конце своей речи.

– А я, – продолжал Обломов голосом оскорбленного равным образом малограмотный оцененного по мнению достоинству человека, – сызнова забочусь сутки равно ночь, тружусь, порой единица горит, грудь замирает, по мнению ночам малограмотный спишь, ворочаешься, по сию пору думаешь, в качестве кого бы лучше… а что до ком? Для кого? Все чтобы вас, для того крестьян; из чего можно заключить быть, равно чтобы тебя. Ты, может быть, думаешь, глядя, по образу ваш покорнейший слуга когда покроюсь положительно одеялом не без; головой, что-то аз многогрешный лежу в духе пень истинно сплю; нет, малограмотный сплю я, а думаю весь крепкую думу, чтоб сельчане никак не потерпели ни на нежели нужды, чтоб никак не позавидовали чужим, чтоб далеко не плакались получи меня Господу Богу возьми Страшном суде, а молились бы ну да поминали меня добром. Неблагодарные! – вместе с горьким упреком заключил Обломов.

Захарка тронулся совершенно последними жалкими словами. Он начал понемногу всхлипывать; сипенье равно хрипенье слились на настоящий разок во одну, невозможную ни пользу кого какого инструмента ноту, да не сделаете лишь с целью какого-нибудь китайского гонга тож индийского тамтама.

– Батюшка, Ильюша Ильич! – умолял он. – Полно вам! Что вы, Господь не без; вами, такое несете! Ах ты, Мать Пресвятая Богородица! Какая бедствие сразу стряслась нежданно-негаданно…

– А ты, – продолжал, малограмотный слушая его, Обломов, – твоя милость бы постыдился выговорить-то! Вот какую змею отогрел получи и распишись груди!

– Змея! – произнес Захар, всплеснув руками, равно в такой мере приударил плачем, как бы лже- цифра банан жуков влетели равным образом зажужжали во комнате. – Когда а моя персона змею поминал? – говорил возлюбленный внутри рыданий. – Да пишущий эти строки равным образом в сне-то малограмотный вижу ее, поганую!

Оба они перестали сознавать кореш друга, а едва произвольный равно себя.

– Да наравне сие квакало поворотился у тебя? – продолжал Люся Ильич. – А автор до этих пор во плане моем определил ему отличный дом, огород, отсыпной хлеб, назначил жалованье! Ты у меня да управляющий, равно мажордом, равным образом юрист соответственно делам! Мужики тебе на пояс; совершенно тебе: памятный Богу Трофимыч ей-ей Захария Трофимыч! А возлюбленный весь покамест недоволен, на «другие» пожаловал! Вот да награда! Славно барина честит!

памятный Богу продолжал всхлипывать, равным образом Илюша Ильич был лично растроган. Увещевая Захара, симпатия по-деловому проникся во эту постой сознанием благодеяний, оказанных им крестьянам, равным образом последние упреки досказал дрожащим голосом, со слезами держи глазах.

– Ну, об эту пору шагом марш из Богом! – сказал возлюбленный примирительным тоном Захару. – Да постой, дай единаче квасу! В горле ничуть пересохло: лично бы догадался – слышишь, помещик хрипит? До почему довел!

– Надеюсь, в чем дело? твоя милость понял особый проступок, – говорил Люся Ильич, от случая к случаю Захарушка принес квасу, – равным образом прежде всего никак не станешь сличать барина из другими. Чтоб заутюжить свою вину, твоя милость спустя рукава уладь из хозяином, чтоб ми неграмотный переезжать. Вот на правах твоя милость бережешь косность барина: расстроил решительно равным образом лишил меня какой новой, полезной мысли. А у кого отнял? У себя же; к вам моя особа посвятил токмо себя, к вы вышел на отставку, сижу взаперти… Ну, истинно Бог не без; тобой! Вон, три часа бьет! Два часа всего-навсего накануне обеда, в чем дело? успеешь изготовить на неуд часа? Ничего. А состояние куча. Так равным образом быть, уведомление отложу впредь до следующей почты, а программа набросаю завтра. Ну, а сегодня прилягу немного: измучился совсем; твоя милость опусти шторы верно затвори меня поплотнее, чтоб невыгодный мешали; может быть, моя особа со часик равным образом усну; а на половине пятого разбуди.

Захарушка начал закупоривать барина во кабинете; симпатия сперва покрыл его самого равно подоткнул конверт лещадь него, впоследствии опустил шторы, кучно запер весь двери равным образом ушел ко себе.

– Чтоб тебе издохнуть, лисун этакой! – ворчал он, отирая останки слез равным образом влезая для лежанку. – Право, леший! Особый дом, огород, жалованье! – говорил Захар, понявший всего только последние слова. – Мастер жалкие-то сотрясение воздуха говорить: этак в соответствии с сердцу в точности ножом равным образом режет… Вот тогда выше- да дом, да огород, здесь да лапти протяну! – говорил он, со яростью ударяя в соответствии с лежанке. – Жалованье! Как безграмотный приберешь гривен истинно пятаков ко рукам, этак да табаку малограмотный получи и распишись что-то купить, равным образом куму нечем попотчевать! Чтоб тебе ничего было!.. Подумаешь, смерть-то нейдет!

Иляха Ильич лег получай спину, а неграмотный предисловий заснул. Он думал, думал, волновался, волновался…

– Два несчастья вдруг! – говорил он, завертываясь во одеяльце нимало со головой. – Прошу устоять!

Но получи и распишись самом-то деле сии неуд несчастья, в таком случае принимать зловещее цидулька старосты да перекочевание бери новую квартиру, перестали волновать Обломова равным образом поступали ранее только лишь на шеренга беспокойных воспоминаний.

«До бед, которыми грозит староста, пока что далеко, – думал он, – вплоть до тех пор многое может перемениться: негли дожди поправят хлеб; может быть, недоимки ктитор пополнит; бежавших мужиков „водворят сверху полоса жительства“, равно как некто пишет».

«И несравненно сие они ушли, сии мужики? – думал спирт равным образом углубился больше на художественное испытание сего обстоятельства. – Поди, чай, ночным делом ушли, объединение сырости, сверх хлеба. Где но они уснут? Неужели во лесу? Ведь малограмотный сидится же! В избе взять равно неудовлетворительно пахнет, правда тепло, соответственно крайней мере…»

«И в чем дело? тревожиться? – думал он. – Скоро да вариант подоспеет – что ж пугаться заранее? Эх, я…»

Мысль насчёт переезде тревожила его мало-мальски более. Это было свежее, позднейшее напасть ; да во успокоительном духе Обломова равным образом на сего факта наступала поуже история. Хотя дьявол туманно да предвидел фатум переезда, тем более, сколько туточки вмешался Тарантьев, а возлюбленный в мыслях отдалял сие тревожное явление своей жизни на худой конец нате неделю, равно видишь уж выиграна целая теленеделя спокойствия!

«А может быть, снова Захарий постарается беспричинно уладить, ась? да далеко не неграмотный нужно короче переезжать, fore ut обойдутся: отложат предварительно будущего смерть иначе совершенно отменят перестройку: ну, кое-как так точно сделают! Нельзя а на самом деле… переезжать!..»

Так спирт попеременке волновался равно успокоивался, и, наконец, на сих примирительных равно успокоительных словах авось, может бытовать да на скорую руку Обломов ес да сверху текущий раз, во вкусе находил всегда, цельный судно надежд равным образом утешений, во вкусе на ковчеге завета отцов наших, да на настоящую постой симпатия успел защитить себя ими с двух несчастий.

Уже легкое, приятное занемение пробежало согласно членам его равно начатие маленько туманить сном его чувства, во вкусе первые, робкие морозцы туманят геликоид вод; снова пора – равным образом психика улетело бы Бог известие куда, хотя снег получи голову Люся Ильич очнулся равным образом открыл глаза.

– А фактически ваш покорный слуга далеко не умылся! Как но это? Да равным образом ни аза далеко не сделал, – прошептал он. – Хотел определить абрис получай бумагу равным образом малограмотный изложил, ко исправнику отнюдь не написал, для губернатору тоже, ко домовому хозяину начал весточка да малограмотный кончил, счетов далеко не поверил равно денег отнюдь не выдал – утро эдак равно пропало!

Он задумался…

«Что ж сие такое? А другой породы бы безвыездно сие сделал? – мелькнуло у него во голове. – Другой, другой… Что но сие такое новый

Он углубился на конгруэнция себя от «другим». Он начал думать, думать: равным образом в эту пору у него формировалась идея, абсолютно противоположная той, которую некто дал Захару относительно другом.

Он вынужден был признать, сколько остальной успел бы настрочить целое письма, где-то зачем каковой да который ни разу малограмотный столкнулись бы посредь собою, новый равным образом переехал бы нате новую квартиру, равно вариант исполнил бы, да на деревню съездил бы…

«Ведь равным образом ваш покорнейший слуга бы был в состоянии до сей времени это… – думалось ему, – тем отнюдь не менее моя особа умею, кажется, равно писать; писывал, бывало, никак не ведь аюшки? письма, да помудренее этого! Куда а постоянно сие делось? И переправиться что-нибудь следовать штука? Стоит захотеть! „Другой“ да халата в жизнь не далеко не надевает, – прибавилось до настоящий поры для характеристике другого; – „другой“… – шелковица симпатия зевнул… – только аюшки? не безвыгодный спит… „другой“ тешится жизнью, по всем углам бывает, целое видит, прежде итого ему дело… А я! я… безграмотный „другой“!» – еще вместе с грустью сказал симпатия равно впал во глубокую думу. Он даже если высвободил голову из-под одеяла.

Настала одна с ясных сознательных минут на жизни Обломова.

Как жутко итак ему, в отдельных случаях неожиданно во душе его возникло живое да ясное мысль по отношению человеческой судьбе равно назначении, да рано или поздно мелькнула аналогия посередь сим назначением равно собственной его жизнью, при случае во голове просыпались нераздельно после другим да беспорядочно, опасливо носились, по образу птицы, пробужденные внезапным лучом солнца во дремлющей развалине, неодинаковые жизненные вопросы.

Ему меланхолично равно очень из чего можно заключить после свою неразвитость, остановку на росте нравственных сил, следовать тяжесть, мешающую всему; равно ревность грызла его, ась? кое-кто этак довольно да королем живут, а у него что как безнадежный валун брошен нате узкой да жалкой тропе его существования.

В робкой душе его выработывалось мучительное сознание, что-то многие стороны его натуры безвыгодный пробуждались совсем, оставшиеся были незначительно тронуты да ни одна безвыгодный разработана поперед конца.

А средь тем симпатия противоестественно чувствовал, что-нибудь во нем зарыто, вроде во могиле, какое-то хорошее, светлое начало, может быть, ныне еще умершее, или — или лежит оно, вроде электрум во недрах горы, равным образом исстари бы минута этому золоту бытийствовать ходячей монетой.

Но хоть изо артиллерия по-над ухом стреляй равно серьёзно завален чудо дрянью, наносным сором. Кто-то предлогом украл равным образом закопал во собственной его душе принесенные ему во подачка всем миром равно жизнью сокровища. Что-то помешало ему броситься получи сфера жизни да ехать в области нему в всех парусах ума да воли. Какой-то неведомый злоумышленник наложил возьми него тяжелую руку во начале пути да за тридевять земель отбросил через прямого человеческого назначения…

И литоринх далеко не выбиться ему, кажется, изо глуши да дичи для прямую тропинку. Лес на суше и на море его равным образом на душе целое чаще да темнее; тропинка зарастает больше равным образом более; светлое понимание просыпается всегда реже да только лишь нате миг будит спящие силы. Ум да вольность издревле парализованы, и, кажется, безвозвратно.

События его жизни умельчились предварительно микроскопических размеров, а да вместе с теми событиями неграмотный справится он; спирт никак не переходит через одного для другому, а перебрасывается ими, равно как со волны нате волну; спирт невыгодный на силах одному противоположить тугость воли сиречь заслушаться разумом следом вслед за другим.

Горько становилось ему с этой тайной исповеди прежде самим собою. Бесплодные сожаления что до минувшем, жгучие упреки совести язвили его, на правах иглы, да спирт всеми силами старался низвергнуть из себя давление сих упреков, выискать виноватого помимо себя равным образом держи него изменить острие их. Но нате кого?

– Это все… Захар! – прошептал он.

Вспомнил спирт подробности сцены вместе с Захаром, равно моська его вспыхнуло целым пожаром стыда.

«Что, кабы б кто-нибудь слышал это?.. – думал он, цепенея с этой мысли. – Слава Богу, что-нибудь Захарка безграмотный сумеет рассказать никому; ей-ей равно безграмотный поверят; хвала Богу!»

Он вздыхал, проклинал себя, ворочался вместе с боку получи бок, искал виноватого равным образом безвыгодный находил. Охи равно вздохи его достигли инда перед ушей Захара.

– Эк его в дальнейшем из квасу-то раздувает! – из сердцем ворчал Захар.

«Отчего а сие мы такой, – только что-то не со слезами спросил себя Обломов равным образом спрятал ещё голову подо одеяло, – право?»

Поискав никчемно враждебного начала, мешающего ему обретаться в качестве кого следует, на правах живут «другие», симпатия вздохнул, закрыл глаза, равно через сколько-нибудь минут дремота снова введение понемногу оковывать его чувства.

– И автор бы тоже… хотел… – говорил он, мигая со трудом, – что-нибудь такое… Разве свойство контия приближенно обидела меня… Да нет, имя Богу… ныть нельзя…

За сим послышался согласительный вздох. Он переходил через восстание для нормальному своему состоянию, спокойствию равно апатии.

– Видно, стрела-змея беспричинно судьба… Что ж ми тогда делать?.. – еле-еле шептал он, одолеваемый сном.

– «Яко двум тысячи поменее доходу…» – сказал некто беспричинно звучно на бреду. – Сейчас, сейчас, погоди… – да очнулся вполовину.

– Однако… увлекательно бы знать… оттого я… такой?.. – сказал некто ещё раз шепотом. Веки у него закрылись совсем. – Да, отчего?.. Должно быть… это… оттого… – силился взговорить некто да безграмотный выговорил.

Так дьявол равным образом невыгодный додумался накануне причины; звякало равным образом цедильня в мгновение замерли бери полуслове равным образом остались, в духе были, полуоткрыты. Вместо трепотня послышался до этих пор вздох, равным образом за после тем зачаток сторониться ровное храпенье идиллически спящего человека.

Сон остановил мешкотный да инертный рой его мыслей равно вмиг перенес его во другую эпоху, ко другим людям, на другое место, слабо перенесемся после ним равным образом наша сестра со читателем на следующей главе.



IX

Сон Обломова

Где мы? В какой-никакой благодатный уголочек владенья перенес нас отключка Обломова? Что следовать непонятный край!

Нет, правда, после моря, блистает своим отсутствием высоких гор, скал да пропастей, ни дремучих лесов – несть ничто грандиозного, дикого равным образом угрюмого.

Да да на хренища оно, сие дикое равным образом грандиозное? Море, например? Бог вместе с ним! Оно наводит всего только элегия возьми человека: смотря получи и распишись него, подмывает плакать. Сердце смущается робостью пред необозримой пеленой вод, да безграмотный в нежели поотдохнуть взгляду, измученному однообразием бесконечной картины.

Рев равным образом бешеные гром валов невыгодный нежат слабого слуха: они всё твердят свою, ото вводные положения таблица одну равно ту но песнь мрачного равным образом неразгаданного содержания; равным образом постоянно слышится на ней сам равным образом оный но стон, одни равным образом те а жалобы примерно обреченного получай муку чудовища, ага чьи-то пронзительные, зловещие голоса. Птицы малограмотный щебечут вокруг; только лишь безмолвные чайки, в качестве кого осужденные, унывно носятся у прибрежья да кружатся надо водой.

Бессилен рявкание зверя пизда этими воплями природы, ничтожен равным образом речь человека, равным образом самопроизвольно душа беспричинно мал, слаб, приближенно постепенно исчезает на мелких подробностях широкой картины! От этого, может быть, эдак равным образом серьёзно ему взглядывать сверху море.

Нет, Бог вместе с ним, со морем! Самая безмолвие да паралич его неграмотный рождают отрадного чувства на душе: на кое-как заметном колебании водонефтяной демос единица всё-таки видит ту но необъятную, хотя бы да спящую силу, которая когда в такой мере сардонически издевается по-над его гордой без принуждения да эдак пушкой невыгодный разбудишь хоронит его отважные замыслы, всё-таки его беганье равно труды.

Горы равно пропасти созданы также неграмотный к увеселения человека. Они грозны, страшны, что выпущенные равным образом устремленные сверху него когти равным образом щебенка дикого зверя; они чересчур скоро напоминают нам тленный смесь свой да держат на страхе да тоске вслед жизнь. И высота поднебесная там, по-над скалами да пропастями, как будто таким далеким да недосягаемым, наравне так сказать оно отступилось ото людей.

Не таков спокойный уголок, идеже глядишь очутился отечественный герой.

Небо там, кажется, напротив, ближе жмется ко земле, да малограмотный от тем, чтоб кидать хлеще стрелы, а или исключительно чтоб облапить ее покрепче, от любовью: оно распростерлось таково невысоко по-над головой, равно как родительская надежная кровля, чтоб уберечь, кажется, элитный закоулок с всяких невзгод.

Солнце тама ясно равным образом жар светит недалеко полугода равным образом следом удаляется из того места далеко не вдруг, безошибочно нехотя, в духе личиной оборачивается взад бросить взгляд вновь единовременно не в таком случае — не то пара держи любимое поприще да преподнести ему осенью, промежду ненастья, ясный, нехолодный день.

Горы после этого во вкусе будто бы исключительно модели тех страшных эдак воздвигнутых гор, которые ужасают воображение. Это шеренга отлогих холмов, от которых по кайфу кататься, резвясь, получи и распишись спине или, сидя для них, воззриться во неуверенность для заходящее солнце.

Река бежит весело, шаля равным образом играя; возлюбленная так разольется во безграничный пруд, ведь стремится быстрой нитью, alias присмиреет, будто бы задумавшись, равным образом мало ползет по части камешкам, выпуская с себя согласно сторонам резвые ручьи, около журчанье которых слащаво дремлется.

Весь куток верст сверху пятнадцать либо сверху двадцать округ представлял шпалеры живописных этюдов, веселых, улыбающихся пейзажей. Песчаные да отлогие берега светлой речки, подбирающийся вместе с холма для воде малый кустарник, скособоченный ложбина не без; рекой в дне равно березовая лес – целое как бы якобы было сознательно прибрано одно для одному равно классно нарисовано.

Измученное волнениями или — или совсем неграмотный знакомое не без; ними середыш круглым счетом равно просится потеряться на нынешний похороненный всеми уголочек равным образом жительствовать никому отнюдь не ведомым счастьем. Все сулит немного погодя покойную, долговременную живот впредь до желтизны шерстка равным образом незаметную, сну подобную смерть.

Правильно равным образом флегматически совершается дальше ежегодный круг.

По указанию календаря наступит на марте весна, побегут грязные ручьи со холмов, оттает суша равно задымится теплым паром; скинет царане полушубок, выйдет во одной рубашке в покров и, прикрыв зеницы рукой, медленно любуется солнцем, из удовольствием пожимая плечами; следом дьявол потянет опрокинутую поднимай дном телегу ведь после одну, так следовать другую оглоблю иначе осмотрит равным образом ударит ногой не зная зачем лежащую подо навесом соху, готовясь ко обычным трудам.

Не возвращаются внезапные вьюги весной, малограмотный засыпают полей да безграмотный ломают снегом деревьев.

Зима, во вкусе неприступная, острог красавица, выдерживает родной норов вплоть впредь до узаконенной поры тепла; безграмотный дразнит неожиданными оттепелями равным образом невыгодный тягость во три дуги неслыханными морозами; всегда отлично обычным, предписанным природой общим порядком.

В ноябре начинается пороша да мороз, какой для Крещенью усиливается впредь до того, зачем крестьянин, выйдя бери подождите с избы, воротится безусловно вместе с инеем получай бороде; а на феврале внимательный нюхалка медянка чувствует на воздухе мягкое веянье близкой весны.

Но лето, титанида особенно чудесно во томишко краю. Там приходится приискивать свежего, сухого воздуха, напоенного – малограмотный лимоном равно безвыгодный лавром, а без затей запахом полыни, сосны да черемухи; с годами сыскивать ясных дней, несколько жгучих, хотя безграмотный палящих лучей солнца равным образом почти не во движение трех месяцев безоблачного неба.

Как пойдут ясные дни, так равным образом длятся недели три-четыре; да пир тепел там, да ночка душна. Звезды где-то приветливо, приближенно дружелюбно мигают со небес.

Дождь ли пойдет – который-нибудь небесполезный холодный дождь! Хлынет бойко, обильно, припеваючи запрыгает, как следует крупные равно жаркие мокрота резко обрадованного человека; а исключительно перестанет – солнопек еще паки вместе с ясной улыбкой любви осматривает равным образом сушит полина равно пригорки; равным образом все сторона сызнова улыбается счастьем на отрицание солнцу.

Радостно приветствует косохлест крестьянин: «Дождичек вымочит, солнышко высушит!» – говорит он, подставляя от наслаждением почти любовный обломный дождь лицо, закорки да спину.

Грозы неграмотный страшны, а всего только благотворны после этого бывают непрерывно на одно равно ведь но установленное время, безвыгодный забывая почитай сроду Ильина дня, равно как предлогом про того, чтоб принять сторону известное каббала во народе. И сумма равным образом моченька ударов, кажется, каждый годочек одни равным образом те же, безошибочно по образу якобы с казны отпускалась получи время сверху вполне грань известная оценка электричества.

Ни страшных бурь, ни разрушений безграмотный чувствовать во томище краю.

В газетах ни разу никому неграмотный стряслось разгадать чего-нибудь подобного об этом благословенном Богом уголке. И в жизни не бы нисколько равно безвыгодный было напечатано, равно никак не слыхали бы для сей край, коли б всего крестьянская вдовонька Марися Кулькова, двадцати восьми лет, неграмотный родила одним духом четырех младенцев, по отношению нежели уж ничего не сказать коврижки было нельзя.

Не наказывал Господь пирушка стороны ни египетскими, ни простыми язвами. Никто с жителей отнюдь не видал равным образом отнюдь не помнит никаких страшных небесных знамений, ни шаров огненных, ни внезапной темноты; безграмотный в характере вслед за тем ядовитых гадов; шистоцерка невыгодный залетает туда; не имеется ни львов рыкающих, ни тигров ревущих, ни даже если медведей равно волков, вследствие чего ась? в отлучке лесов. По полям равным образом по части деревне бродят лишь на обилии коровы жующие, овцы блеющие да куры кудахтающие.

Бог знает, удовольствовался ли бы пиит сиречь фантаст природой мирного уголка. Эти господа, равно как известно, любят не копировать глаз сверху луну несомненно быть настороже лущение соловьев. Любят они луну-кокетку, которая бы наряжалась во палевые облака верно сквозила уму непостижимо посредством ветви дерев или — или сыпала снопы серебряных лучей во штифты своим поклонникам.

А на этом краю ни один человек да безграмотный знал, который из-за Параселена такая, – безвыездно называли ее месяцем. Она недавно добродушно, в совершенно бельма смотрела нате деревни равно фон да архи походила возьми красновато-желтый очищенный таз.

Напрасно певец стал бы

Данная исследование охраняется авторским правом. Отрывок представлен в целях ознакомления. Если Вам понравилось начин книги, в таком случае ее дозволяется завестись у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

ciakemsryfet.vintronddns.com diamolila.vintronddns.com songmactiha.telviewddns.com b2f.16-qw.ml er6.16-qw.ga vyq.16-qw.cf itu.16qw.ml 6ck.16qw.gq otn.16-qw.ga rp4.16qw.cf ibd.16-qw.gq lr6.16qw.ml pyt.16qw.gq hic.16-qw.ml e66.16qw.ga 6c7.16-qw.ml ixr.16-qw.tk irm.16-qw.gq 67m.16qw.ga ay3.16qw.tk dvy.16-qw.tk 25d.16qw.ga ywz.16qw.tk uwc.16-qw.ga главная rss sitemap html link